Наследница - Марина Ефиминюк

Мы не успели выйти в холл, как нас нагнал Кастан.

– А как же дознаватели? – тихо спросила я, оглянувшись к нему.

– Пять минут подождет, – отозвался он.

Так что к людям мы вышли во всей красе, то есть втроем. Я и два статных стража в смокингах. В толпе гостей, наряженной в благородный черный цвет, то и дело мелькали ярко-бирюзовые пятна.

– Готов поспорить, что в столичных лавках закончился весь бирюзовый шелк, – пробормотал Влад. – Твое платье стало известнее тебя самой.

Наверное, если бы меня не трясло от нервического напряжения, а в голове не крутилось хотя бы на одно проклятое слово меньше, я бы оценила иронию и подхватила шутку, но меня охватывала дрожь, а зал, украшенный густо пахнущими белыми лилиями, вращался перед глазами.

При появлении нас троих, народ возбужденно зашептался. Многие заметили кольцо на моей руке, покоившейся на сгибе локтя Влада. Музыка смолкла, гул утих и превратился в неразборчивые шепотки. Гости раздевали нас жадными взглядами. Воздух казался липким и тяжелым. Я должна была открыть рот и сказать, что нас обокрали, мою дуэнью едва не убили и все, кто сейчас с таким любопытством следил за мной, находятся под подозрением.

В гробовой тишине за моей спиной зашептались две сплетницы:

– Кто из них двоих подарил ей этот бриллиант?

– Я вытрясла себе приглашение только для того, чтобы посмотреть на ее платье. По слухам, оно больше обнажало, чем скрывало, а на деле оказалось похожим на бирюзовый саван. Какое разочарование.

– Ты сама стоишь в таком же, но к ее савану прилагаются не только принц, но два холостяка, которых я бы съела на завтрак.

– Тебе нужно что-то сказать, – чуть склонившись, на ухо прошептал мне Кастан, – пока она не рассказала, с какой части тела начнет нас есть.

Я и сама понимала, что пауза затянулась. Глубокий вздох. От фальшивых улыбок гостей, блеска бриллиантов и биения магических кристаллов у меня заломило виски. И вдруг перед мысленным взором вспыхнула стертая из памяти ночь.

…Темнота холодная, звездная. Лужи покрыты корочкой тонкого хрусткого ледка, ломающегося под каблуком. С Эльбы уже сошел снег, но от темной воды тянет мертвенным холодом.

Мне ненавистны слезы, жгущие глаза, но еще более ненавистна соблазнительная мысль промолчать, сделать вид, будто я не держала в руках тех чудовищных гравюр, позже сожженных в камине. Их видел и отец. Как он выдержит такой удар? У него ведь слабое сердце.

Нервически тереблю на шее нитку крупного жемчуга, подаренного мне Владом, и отчаянно строю вид, будто рассматриваю огни на другой стороне реки. Делаю глубокий вдох. Нацепляю маску насмешливой, капризной наследницы. Смотрю ему в лицо. От холода у него покраснели уши и нос, губы алые, обветренные. И все же… как он красив, проклятый!

– Спасибо, суним Горский, за этот месяц. Мне было весело, – говорю я.

Он молчит. В его лице нет никаких эмоций. Нелюбимые неспособны обидеть.

– Почему ты ничего не скажешь? – ощетиниваюсь я.

– Прощайте, нима Вишневская.

Снова долгая пауза.

– Я видела гравюры, где вы запечатлены втроем, – резко говорю я.

– Я не спрашивал, почему ты захотела уйти.

У меня вырывается смешок. Проклятье, как мне сильно хочется, чтобы он стал оправдываться. Я бы дала ему пощечину, но слабость никак не вяжется с образом, который мне день за днем приходится надевать с пробуждением и снимать перед сном, точно театральный костюм. И я ужасно устала от этого бесконечного спектакля, только вот репутация семьи превыше личного…

На меня нахлынула реальность. Я нацепила на лицо ледяную улыбку, сделала глубокий вздох и произнесла самым любезным тоном:

– Добро пожаловать в дом Вишневских! Наша семья все еще в трауре по моему дорогому отцу, поэтому мы не стали устраивать шумного веселья. Здесь собрались наши самые близкие друзья. Насладитесь вечером и обязательно отведайте креветочный паштет.

Снова возникла натянутая пауза.

– На этом все, – одарила я гостей лучезарной улыбкой.

– Клянусь, это самое короткое приветствие за всю историю приемов в доме Вишневских! – громко фыркнул Эрик и насмешливо зааплодировал.

И все почему-то приняли его обидный выпад за шутку.