Сто Тысяч Королевств - Н. К. Джемисин

Теврил сказал: иногда Небо забирает людей. Просто съедает их — и все. Дворец построили Энефадэ, а жить в здании, которое возвели пленные боги, ненавидящие своих поработителей, опасно. Не сильно опасно, но риск всегда есть, как вы понимаете. Случаются ночи, когда луна чернеет, а звезды прячутся за облаками и камень стен перестает светиться. И Блистательный Итемпас теряет власть над дворцом. Тьма не задерживается надолго — ее владычество длится несколько часов, не более, — но пока Небо погружено в темноту, Арамери сидят по комнатам и разговаривают шепотом. А если им все же нужно выйти, идут по коридору быстро и по стеночке. И внимательно смотрят под ноги. Потому что — вот незадача! — иногда случается так, что полы расступаются под ногами неосторожных — и они проваливаются и исчезают. С концами. Их ищут, поисковые отряды обшаривают здание сверху донизу, даже заглядывают в мертвые пространства — но никогда не находят тел.

Я теперь знаю, что это чистая правда. А самое главное, я знаю, куда деваются те, кто исчез.

* * *

— Пожалуйста, расскажи мне о матери.

Это я сказала Вирейну.

Он оторвал взгляд от хитроумного прибора на столе. Догадаться, что он там конструирует, не вышло — штука выглядела как спутанный клубок металлических деталей и кожаных приводов.

— Теврил сказал, что вчера вечером отправил тебя в ее комнату, — проговорил он и поудобнее устроился на высоком стуле.

Теперь он смотрел мне в глаза. Задумчиво так.

— А что ты ищешь?

Запомним на будущее: полностью Теврилу доверять нельзя. Но это меня совсем не удивило — у управляющего свои интересы и свои трудности.

— Что я ищу? Я хочу найти правду.

— Ты не веришь Декарте?

— А ты веришь?

Он хихикнул:

— В таком случае почему ты готова поверить мне?

— В этом пакостном вонючем амнийском логове я не верю вообще никому. Но поскольку уехать я все равно не могу, приходится ползать в вашей грязище, собирая истину по крупицам.

— Ого! Хм, она тоже так любила… завернуть, хе-хе…

К моему несказанному удивлению, грубость его не оскорбила, а, напротив, пришлась по нраву. Он расплылся в улыбке — снисходительной, но улыбке.

— Но ты излишне резка. И слишком прямолинейна. Киннет умела оскорбить так, что ты понимал, кем и как тебя назвали, лишь несколько часов спустя.

— Моя матушка никого не оскорбляла просто так, без причины. Что же, интересно, ты такого сказал, что сумел добиться от нее таких слов?

Он замолчал — ненадолго, сердце всего один раз успело стукнуть, но я с удовлетворением пронаблюдала, как улыбка сползает с его лица.

— Так что ты хочешь знать? — резко спросил он.

— Почему Декарта приказал убить ее?

— Только Декарта сможет ответить на этот вопрос. Хочешь с ним побеседовать?

Хочу. Но не сейчас. А с ним и дальше попробую отвечать вопросом на вопрос — возможно, что-то и узнаю.

— А почему она вообще сюда вернулась? В ту последнюю ночь? В ту ночь, когда Декарта наконец-то понял, что она не вернется?

Он очень удивился — ожидаемо. Но я не ожидала, что удивление так быстро сменится гримасой холодной злости.

— С кем ты разговаривала? Со слугами? С Сиэем?

Иногда правда способна выбить противника из седла.

— С Нахадотом.

Он отшатнулся и поморщился, глаза гневно сузились:

— Ах вот оно что. Он тебя убьет, чтоб ты знала. Это его любимое занятие — играть в кошки-мышки с глупцами, которые считают, что могут приручить его.

— Симина…

— …не собирается его приручать. Она вполне довольна чудовищем на поводке. А последнюю дурочку, которая умудрилась в него влюбиться, он размазал по центральному двору. Вот так вот.

Воспоминания о прошедшей ночи заставили меня вздрогнуть. Я попыталась скрыть это — и не преуспела. Я как-то не подумала, что делить ложе с богом смертельно опасно. А ведь это очевидно, с другой-то стороны. Сила смертного мужчины — она же ограниченна. Выплеснулся — уснул. Даже самый опытный любовник действует во всех смыслах на ощупь — и на одну ласку, которая вскружит тебе голову до небес, придется десять таких, что вернут тебя на землю.

А Нахадот вскружит голову до небес — и там я и останусь. Хотя нет, он завлечет меня выше, в холодную безвоздушную тьму, в свои истинные владения. И там я задохнусь, и плоть моя не выдержит — или разум истает… М-да. А ведь Вирейн прав. И если это случится, я сама буду виновата.

Поэтому я улыбнулась — покаянно. Чтобы Вирейн видел, что мой страх — настоящий.

— Ну да, Нахадот, наверное, меня убьет. Если только вы, Арамери, его не опередите. Но если такой исход тебя не устраивает, можешь попробовать помочь мне. К примеру, ответить на вопрос. Вот прямо на тот, который я задала.

Вирейн долго молчал, и лицо его походило на маску, за которой, конечно, вершилась титаническая работа мысли. А потом он снова удивил меня — встал и подошел к огромному окну. Из него открывался потрясающий вид на город и на лежавшие за ним горы.

— Я не очень хорошо помню события той ночи, — наконец проговорил он. — Все-таки двадцать лет прошло. Я только приехал в Небо, сразу после окончания школы писцов.

— Прошу, расскажи все, что помнишь, — тихо сказала я.

* * *

Еще в детстве писцы изучают несколько человеческих языков и только потом приступают к изучению божественного. Это помогает им осознать, насколько язык может быть гибок и как он соотносится с мыслью, ибо во многих языках присутствуют понятия, которых нет в других, и им даже невозможно отыскать подобие. В этом и смысл божественного языка — он позволяет облечь в слова невозможное. Неизъяснимое. Именно поэтому лучшим из писцов нельзя верить.

* * *

— Той ночью шел дождь. Я помню это, потому что Небо нечасто заливает — обычно облака проходят ниже. Но Киннет вымокла до нитки — и все за те несколько мгновений, пока шла от кареты ко входу во дворец. Она шла по коридорам, а с нее капало, и за ней оставались мокрые следы.