Былые - Брайан Кэтлинг

еще одно — и во многом его недвусмысленность способна пролить свет на все положение. Случилось это в ходе крещения странной девочки Модесты (теперь она выглядит ребенком пяти лет от роду). В тот день крестил я шестерых детей, и все шло хорошо, покуда к купели не приблизилась она, седьмая. Я приступил к первым словам и молитвам и уже было зачерпнул воду, как вдруг та отдернулась. Никак иначе не описать неестественное движение воды прочь от моей руки — она просто быстро отстранилась, словно напуганная. Как бы я ни старался ее зачерпнуть, она наотрез отказывалась идти в черпак или пригоршню, не помогла даже губка. Когда кое-кто из прихожан начал смеяться, я не стал их прерывать. Думаю, если бы не уравновешенность ее доброго крестного, я бы вновь впал в состояние, каким переболел после прошлого ужасного феномена. Порой мне верится, что Господь наш благословил некоторых из темнейших рас прочной душевной конституцией.

Единственное толкование, какое я могу найти этому последнему событию, — негативное, о чем вы меня уже столь великодушно предупреждали. Нельзя же видеть бегство святой воды во время крещения иначе как символ засевших в ребенке порочности и возможного зла. Прошу вновь просветить меня своей мудростью и честностью.

Ваш самый скромный слуга,

ПРЕПОДОБНЫЙ ТИМОТИ ЛЕМАНН

Ответное письмо отца Лютхена оказалось слишком загадочным для замешательства Тимоти, но все же предлагало практическую помощь и очередное заверение в участии.

Дорогой Тимоти,

Мне жаль слышать, что тебя по-прежнему осаждают тревожные инциденты, окружающие, похоже, твое «таинственное чадо», и что ты читаешь в этих знамениях ее безбожностъ. Не могу вполне согласиться с твоими страхами, поскольку за годы засвидетельствовал куда более свирепые случаи одержимости злом и некоторые виды сопутствующих недугов, имевшие явные сношения с темными силами. И вновь я остерегаю тебя от обостренного отношения к этим драматичным, но не зловещим святотатствам — ради твоего же здоровья тела и рассудка. Ты говоришь, ее необычный рост продолжается. И все же есть множество историй и рассказов очевидцев из каждой страны в мире и каждого века во времени о схожих аберрациях среди детей женского пола, куда более пугающих, чем твоя плещущая вода. Думаю, последняя манифестация и предшествующие ей голоса могут являться частью ее экстрасенсорного взросления и что все это схлынет на нет в месячный срок. Однако я точно знаю средство крестить Модесту, как пить дать — буквально, прости меня за шутку!

Ты раз за разом рассказываешь, что и она, и голоса заявляют о своей преданности Ворру и происхождении из него, поэтому я предлагаю прислать тебе для крещения местную воду. Обязательно скажи ей самой об этом, чтобы повысить вероятность нормальной реакции. Хотя я действительно, как и многие другие, верю, что у частиц воды есть память — по поводу чего я, кажется, уже говорил, высылая тебе сведения о Ворре, что никогда не понимал, отчего ж наука не исследует и не ставит опыты на жидкостях из великого леса. Известно, что от центра леса до самого Эссенвальда проходит поразительное расстояние огромная сеть подземных рек. Кто-то утверждает, что одна такая артерия берет начало от корней самого древа познания и что ее исток никогда не видел дневного света. Другие говорят, что в дождливые годы этот водоем бывал огромен. Сейчас настал тот самый период, и мениск на дне беспросветных колодцев в подвалах многих домов распирает, и он дрожит от жизни. Прости меня за отступление. Я лично освящу воду, если ты обещаешь, что не станешь благословлять ее заново. Зови это причудой старика, но мне это представляется неразумным. Пришли свое согласие — и получишь воду.

Благослови тебя Бог, спаси и сохрани,

ПРЕПОДОБНЫЙ ГЕРВАСИЙ ЛЮТХЕН

Глава пятнадцатая

Сирена снова задумалась о том, чтобы научиться водить самой, пока они с Гертрудой и новорожденной скользили по ясности тропического утра за три часа до того, как солнце пережарит день. Опять раздражал молчаливый шофер. Его немногословность и напускное равнодушие казались дерзостью, и ей уже наскучил вид его жесткой спины в ливрее и лихо перехлестывающих из-за воротника волос на шее.

— Что думаешь об Изабель? — спросила Гертруда, баюкая малышку. Крохотная розовая ручка схватила ее за палец.

— О ком? — переспросила Сирена, отскребывая свое внимание от шофера.

— Имя Изабель.

— Ну, полагаю, это сильное имя, — Сирена еще не уловила смысл или значение вопроса, и Гертруда расслышала это в ее голосе.

— Для моей маленькой. Я придумываю ей имя.

— Ах да, конечно. Изабель — хорошее. Какие есть еще?

— Мою бабушку звали Эрментрауд — звучит красиво, но слишком по-немецки, а мне бы хотелось что-то более международное, более современное.

— М-м-м…

— Что думаешь о Ленор?

— Это как-то связано со львами?

— Возможно. Это из По, имя его утраченной супруги из «Ворона».

— Утраченной? — не поняла Сирена.

— Усопшей — ее призрак осаждает писателя, его дом и стихи.

— Мрачновато для новорожденной, нет?

— Как насчет Лигеи?

— Красиво, оно венгерское?

— Не знаю, тоже из По.

— Надеюсь, не очередная покойная супруга?

— Вообще-то да, — отрезала Гертруда, прижигая интонацией тему.

В район Муттеров они сворачивали в молчании.

— Мне всегда нравилось имя Аннелиза, — сказала Сирена, и ее реплика упала на каменистую почву, как лимонные зернышки.

Муттеры собрались вокруг отскобленного стола. Все было вычищено и вымыто, даже Зигмунд. Его ежемесячную ванну перенесли пораньше. На ее необходимости настояла жена, пропустившая мимо ушей все протесты и скулеж насчет риска пневмонии и верной ранней смерти.

Острые слухом расслышали бы за его жалобами ее летящие крошечные агаты и кремнии в виде «вот и хорошо» и «так тебе и надо».

Она лично налила лохань, плеская в мутный кипяток разные чистящие средства и мыла. При этом вся кипела и клохтала из-за его скверного и развратного поведения. Любой посторонний наверняка бы понял эту затуманенную картину превратно. То, как она колдовала и язвила над клокочущим котлом, намекало на совсем другую, более зловещую стряпню.

Все встали в ожидании, бросая взгляды на дверь. Тадеуш водил своей странной рукой по прилизанным и уложенным с сахарной водой волосам, а Мета с тихим хлопком вытащила палец Берндта из его ноздри. Сиреневый лимузин подплыл к дому и отбросил на отполированные окна румянец — под стать нарастающему цвету лица фрау Муттер.

Тадеуш открыл раньше, чем Сирена успела постучать. Ее рука зависла в воздухе на высоте его шеи.

— Доброе утро, мадам, — сказал он своим самым