Смех Дракона - Генри Лайон Олди

Постарели мы и полысели,

И погашен волшебный огонь.

Лишь кружит на своей карусели

Сам себе опостылевший конь!

В круглый мир, намалеванный кругло,

Круглый вход охраняет конвой…

И топочет дурацкая кукла,

И кружит деревянная кукла,

Притворяясь живой.

А. Галич, «Так жили поэты»

Он брел по аллее парка.

Угасающий день бросал на человека косые взгляды. Дню оставалось недолго, а человеку – еще жить и жить. День завидовал. Солнце, багровое как бархат театрального занавеса, слепило глаза закатными высверками. Человек в ответ щурился и отворачивался. Нет, брат-день, ты явно не мой. Вон, даже солнце пытается досадить. Скорей бы уже ты, голубчик, сдох. Закончится тоскливое "сегодня" и начнется обнадеживающее "завтра". Впрочем, не факт, что завтрашняя надежда окажется лучше нынешней тоски.

Совсем не факт.

Он остановился на перекрестке. Разбитая дорожка, вся в язвах и надолбах, сворачивала налево – к трамвайной остановке и спуску в метро. Направо, в глубь парка, вела пристойная, недавно заасфальтированная аллейка. Прямо перед ним короткий, словно культя, обрубок «трассы» через десяток шагов упирался в серые от времени доски забора. Налево пойдешь – под трамвай попадешь; направо пойдешь – в чаще сгинешь; прямо пойдешь – лоб расшибешь. Витязь, блин. Он криво усмехнулся. Вообще-то ему надо было налево. Специально пошел через парк, чтоб дорогу срезать.

Но домой не хотелось.

Там жена, сын, родные стены. Можно отгородиться от идиотского, в конце квартала созданного мира. Нет, домой нельзя. Иначе все раздражение, накопленное с утра, выплеснется на близких, ни в чем не повинных людей. Потом будет стыдно, придется извиняться, ненавидеть себя… Ну почему он не оторвался на раздолбае-Саныче?! Почему не ответил шефу? Спокойно и веско, чтобы шеф все понял. Теперь шел бы, насвистывая мелодию из "Шербурских зонтиков", шел человеком, а не тварью дрожащей, как метко выразился Федор Михалыч…

Свернув направо, он углубился в парк.

Закат увяз в плотной завесе листьев. Вечер, как зверь, навалился на плечи. Говорят, так бывает в тропиках. Под сенью старых лип бродили лиловые тени сумерек. Он представил себя одной из теней – вон той, неуклюжей. Сделалось не по-летнему зябко. Плюнуть на все и напиться? Завалиться в гандэлык, взять сотку «Жан-Жака», пахнущего карамелью, закусить размякшей шоколадкой. Эй, бармен, или кто ты есть – еще сотку…

Разговор "за жизнь" с завсегдатаями-алканавтами.

Нет, одернул он себя. Топить дурное настроение в коньяке? Все-таки он – не конченый человек: семья, дом, работа. На жизнь хватает. Хотя… Стоило заканчивать институт, чтобы в сорок лет протирать штаны на складе? Пусть даже ты – заведующий складом, и склад – книжный. Ха! При "совке" это звучало бы куда как солидно. Гордись карьерой, любимец судьбы. Он рассмеялся, едва не закашлявшись. Аллея вильнула липовым хвостом, он машинально вписался в поворот – и уткнулся в карусель.

Да, карусель.

Неказистый аттракцион, которого он никогда раньше не видел. Или просто не забредал в эту часть парка? Непременные лошадки. Олень. В соседях – носорог и гривастый лев. Мотоцикл, ступа с намертво закрепленным помелом. Для начинающих ведьмочек? Ага, космический корабль с полустертой надписью "Восток-2". Лишаи облупившейся краски. Тусклые, засиженные мухами лампочки под крышей-шатром. Ограждение и турникет, похожий на метрополитеновский, успели заржаветь.

В деревянной будке без двери скучала тетка-билетерша.

"Прокатиться, что ли? Вспомню детство золотое. Все лучше, чем коньяк. Хорошо, что рядом никого нет. Билетерша не в счет. Она на работе. Ей один черт, кого катать…"

– Карусель работает?

– Три гривны, – равнодушно отозвалась тетка. – С детей – две.

И зачем-то уточнила:

– До семи лет.

Он молча полез в карман за деньгами. Обменяв мятые купюры на увесистый жетон из металла, шагнул к турникету. Жетон скользнул в прорезь, в аппарате раздался пугающе громкий щелчок – словно хрустнула, сломавшись под тяжестью снега, сухая ветка. Планка, загораживающая вход, крутнулась с неожиданной легкостью. За оградой он помедлил, окинул взглядом фигуры на поворотном круге. Сперва хотел забраться в космический корабль – кто в детстве не мечтал стать космонавтом?! – но передумал и, взбежав по лесенке, взгромоздился на спину ближайшей лошади: гнедой в серых яблоках. Поерзал, устраиваясь в дурацком седле. Нащупал стремена, для чего пришлось нелепо задрать и растопырить колени.

– Поехали, а?

Тетка высунулась из будки, без улыбки уставилась на него, пожевала ярко накрашенными губами – и спряталась обратно. Под ногами лязгнуло, заскрежетали невидимые шестерни. Карусель содрогнулась, начала вращаться, набирая ход. Над головой вспыхнула, мигая, радуга лампочек. Из динамиков грянуло: "Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним…" – без слов, один оркестр. Темная стена деревьев неслась все быстрее, ветер мягкой лапой бил в лицо. Сполохи метались над головой. Накатил давно забытый, детский восторг. Когда в груди сладко сжимается, и крик сам рвется наружу…

Гнедой в яблоках конь шевельнулся под седоком.

…сколько раз он видел позади себя грохочущую, слитую из всадников и лошадей лавину, и каждый раз сердце его сжималось страхом перед надвигающимся и каким-то необъяснимым чувством дикого, животного возбуждения. От момента, когда он выпускал лошадь, и до того, пока дорывался до противника, был неуловимый миг внутреннего преображения. Разум, хладнокровие, расчетливость – все покидало его в этот страшный миг, и один звериный инстинкт властно и неделимо вступал в управление волей…

Зарницы в небе. Их отсветы вырывают из тьмы ветки деревьев, несущиеся навстречу. Нет, не навстречу – по кругу. Это карусель! Просто карусель. "Увезу тебя я в тундру, и тогда поймешь ты вдруг…" Галлюцинация? Помрачение рассудка? Если б он "злоупотребил", как собирался – можно было бы списать видение на белую горячку!

Руки закостенели на луке седла. С трудом он разжал пальцы, провел ладонью по лицу. Там ему в лицо брызгала чужая кровь. Горячая, солоноватая – ее вкус остался на губах. Он взглянул на ладонь. Разумеется, рука чистая. Лишь дрожь, как при лихорадке. Он дрожал не от страха, а от страшного возбуждения. Ноздри раздувались. В лицо бил ветер.