Мессия Дюны - Фрэнк Герберт

И что такое одна луна перед ликом Вселенной?

Где-то в глубинах его крепости, вдалеке, так что городской шум временами заглушал музыку, затренькал десятиструнный рубаб. Он пел песни джихада, пел о тоске по женщине, оставшейся на Арракисе:

Бедра ее — дюны, скругленные ветром,

И в глазах — полдневное пламя.

Две косы по спине змеятся.

Ах-хх, сколько в них водяных колец!

Руки мои помнят ее кожу

Благоуханную, словно розы и амбра.

И глаза исполнены воспоминаний

И опять опаляет меня белое пламя любви.

От песни ему стало совсем тошно. Дурацкие чувства, пошлая музыка… погрязшие в сентиментальности людишки. Поди-ка, спой ее источенному Пустыней трупу, который видела Алия.

В тени за балконной решеткой кто-то шевельнулся. Пауль мгновенно обернулся.

Гхола выступил вперед под жаркое солнце. Металлические глаза его поблескивали.

— Передо мной Дункан Айдахо или некто по имени Хейт? — осведомился Пауль.

Гхола остановился в двух шагах.

— А что предпочтет господин мой?

В голосе его слышалась осторожность.

— Игры дзенсуннитов, — с горечью проговорил Пауль. — «Смысл, скрытый внутри смысла…» Так что бы мог сказать или сделать философ-дзенсуннит, чтобы хоть на йоту изменить открывающуюся перед нами реальность?

— Господин мой обеспокоен.

Пауль повернулся к далеким обрывам Барьерной Стены, к ее источенным ветром аркам и бастионам, в которых нетрудно было углядеть жутковатую пародию на его город. Сама природа изволит шутить над ним! Погляди-ка, мол, на что я способна. Он заметил в дальней гряде расщелину, по которой стекал вниз песок, и подумал: Там! Именно в этом месте мы били сардаукаров.

— Так что же беспокоит моего повелителя? — спросил гхола.

— Видение, — хрипло шепнул Пауль.

— Ах-хх, когда тлейлаксу впервые пробудили меня, и ко мне тоже приходили видения. Я не знал покоя, я был одинок… еще не понимая того. Тогда я не понимал. И видения ничего не открывали мне. Тлейлаксу объяснили мне, что причиной тому плоть, и такому подвержены все люди и гхолы — простая хворь, не более.

Пауль обернулся и поглядел прямо в бесстрастные глаза гхолы, запавшие в глазницы шарики стального цвета. Какие видения открывались им?

— Дункан… Дункан… — шепнул Пауль.

— Меня зовут Хейт.

— Я видел, как пала луна, — проговорил Пауль, — она сгинула. Исчезла с великим шипением. Земля содрогнулась.

— Вы опьянены временем, сир, — отвечал гхола. — Вы поглотили слишком много его.

— Спрашиваю у дзенсуннита, отвечает ментат! — усмехнулся Пауль. — Что же, отлично! Пропусти мое видение через твою логику, ментат. Проанализируй и сведи в простые слова, готовые к погребению.

— Действительно, к погребению, — отвечал гхола. — Вы спасаетесь от смерти и укрываетесь в следующем миге, не желая жить здесь и сейчас. Что гаданье? Разве в нем опора для Императора?

Знакомая родинка на подбородке словно заворожила Пауля.

— Стараясь существовать в этом будущем, — произнес гхола, — вы делаете его материальным. Хотите ли вы, чтобы оно стало реальным?

— Если я пойду путем моего видения, я останусь жив, — пробормотал Пауль. — Почему ты считаешь, что я хочу жить в таком будущем?

Гхола пожал плечами.

— Вы требовали от меня общего решения.

— Разве сущность Вселенной состоит из событий? — проговорил Пауль. — Разве есть в ней окончательный ответ? Разве каждое решение не порождает новых вопросов?

— Вы уже поглотили столько времени, что оно породило в вас иллюзию бессмертия, — проговорил гхола. — Даже ваша империя, государь мой, просуществует свое время и неизбежно падет.

— Довольно вещать про обгорелые алтари, — буркнул Пауль. — Хватит богов и мессий. Предсказать падение моей собственной власти можно без сверхъестественных способностей. На это способен последний поваренок на кухне. — Он покачал головой. — Луна упала!

— Следует возвратить разум свой к началу, — отвечал гхола.

— Не этим ли ты должен погубить меня? — задумчиво спросил Пауль. — Ты должен мешать мне собрать воедино мои думы.

— Как можно собрать воедино хаос? — спросил гхола. — Мы, дзенсунниты, говорим: «Не копи — в этом высшая бережливость». Что можно собрать, не собрав себя самого?

— Меня бесит это видение, а ты еще несешь эту бессмыслицу! — сердито выкрикнул Пауль. — Ну что ты знаешь о предвидении?

— Мне приходилось видеть и пророчествующих оракулов, — возразил гхола, — а еще и тех, кто ищет предзнаменования и знаки, определяющие их судьбу. Они боятся того, чего ищут.

— Ну, моя-то луна упала взаправду, — прошептал Пауль. И судорожно вздохнул. — Она падала… падала…

— Люди всегда опасаются того, что двигается как бы само по себе, — объяснил гхола. — Вы боитесь собственных сил. Того, что попадает вам в голову из ниоткуда. А что выпадает из нее? Куда отправляется?

— Твои утешения усеяны шипами, — пробурчал Пауль. Лицо гхолы вдруг словно озарил свет. На миг он стал истинным Дунканом Айдахо.

— Утешаю чем могу, — мягко проговорил он.

Пауль удивился. Неужели гхола почувствовал скорбь, которую его разум отвергает? Неужели и Хейту открываются собственные видения?

— У моей луны было имя, — прошептал Император.

И вновь позволил видению овладеть им. Все существо его корчилось, кричало, но губы безмолвствовали. Он боялся заговорить, ведь голос мог выдать его. В том ужасном грядущем не было Чани. Не было ее, стонавшей в его объятиях, ее, в чьих глазах горело желание, не было чарующего голоса, лишенного, к счастью, всех этих утонченных ведьмовских штучек… Не было! Вся эта сладкая плоть вернулась в землю, стала песком и водой!

Пауль медленно отвернулся к площади перед Храмом Алие. По дороге процессий ко входу в храм приближались три бритоголовых пилигрима. Они торопились, пригнув головы, пряча лица от полуденного ветра. Один прихрамывал, подволакивая левую ногу. Обогнув угол, они исчезли из вида.

И луна его исчезла. И эти… Но видение все еще было перед ним. В ужасном предназначении его не оставалось сомнений.