Миледи и притворщик - Антонина Ванина

Мы приблизились к мясному ряду, а там к моему удивлению не было ни нарубленных окороков, ни филе, ни вырезки с салом. Здесь вообще не было прилавков и мясников с окровавленными фартуками и ножами – только клетки с живыми курами, утками, индюками, и загоны, где живой хряк роет рылом землю, корова чешет рога о балку, а бараны и козы равнодушно жуют сено в своём вольере.

Так, всё понятно, мясо на жаре быстро портится, поэтому его предпочитают покупать живьём. А красавцев-коней и голосистых кенаров в клетках тем более – они нужны людям для совсем других целей.

Стиан остановился у клеток с курами и принялся торговаться с владельцем птицы, а я последовала дальше, но мясной ряд вскоре кончился, и за ним я увидела просторную площадку и сидящих прямо на земле людей, что безучастно смотрели в пустоту.

Их смуглые, почти почерневшие от солнца лица за редким исключением не выражали ничего кроме смертельной усталости от этой жизни. Даже у баранов в загоне по соседству было больше осмысленности в глазах, чем у этих страдальцев.

Я пригляделась и заметила на шеях мужчин деревянные таблички. Что там было написано, я не имела ни малейшего понятия и потому обратилась к Стиану, когда он принялся привязывать к нашему грузу клетку с раскудахтавшимися птицами.

– Проч-тай.

Стиан немного подумал и сказал:

– Ты не хочешь этого знать, поверь.

– Проч-тай, – повторила я.

Стиан вздохнул и после непродолжительной паузы принялся показывать то на молодого мужчину, то на юношу, приговаривая.

– Должник, ест мало, не склонен к побегу, пятьсот дирхамов. А тот беспризорник, ловкий и расторопный, стоит четыреста дирхамов. А там сидит вор, он умеет писать и читать, покорный, за него просят тысячу дирхамов. И ещё клятвопреступник, выносливый, годится для тяжёлых работ, стоит девятьсот дирхамов.

У меня волосы встали дыбом от увиденного и услышанного. Так, значит, скотный рынок в этом городе плавно переходит в рынок невольников, где люди за свои проступки становятся живым товаром наряду со свиньями и коровами? Нет, это невозможно, недопустимо. А ведь здесь под открытым небом на самом солнцепёке в стороне от мужчин ютятся ещё и женщины.

– Проч-тай, – настояла я, указывая на девушку.

– Имрана, не надо. Ты только расстроишься и…

– Проч-тай.

Он снова вздохнул, но выполнил моё желание:

– Дочь рабы, немая, может стать личной служанкой госпожи, тысяча дирхамов.

– Ещ-ё.

– Сестра должника, девственница, играет на ситаре, согреет постель, две тысячи семьсот дирхамов.

– Ещ-ё.

– Бродяжка, умеет петь и танцевать, ублажит в постели, две тысячи дирхамов.

Кажется, в этом момент я потеряла веру в человечество. Ничего отвратительнее и грязнее мне слышать не приходилось. Сколько же здесь людей, столько судеб, столько страхов и несбывшихся надежд. И всех этих людей с душой и собственным образом мыслей свели до набора функций, что перечислены на табличках и так точно оценены. До чего же безумный мир…

Внезапно от мрачных мыслей меня отвлекли женские крики. Одна из невольниц сидела в сторонке со связанными руками и ногами и безудержно рыдала, пока к ней не подошёл надменного вида мужчина в красном жилете с неким подобием розог в руке и не накричал на неё:

– Прекрати! Ты – женщина, ты должна подчиняться воле своего мужа.

– Но мои дети! Дети…

– Твой муж получил за тебя деньги и теперь сможет накормить ваших детей. Радуйся, что смогла послужить им. А теперь сиди здесь и жди, когда тебя купят.

– Кто она? – спросила я Стиану.

– Жена должника, – нахмурившись, начал читать он надпись на её табличке, – умеет вести домашнее хозяйство, нянчить детей, угодит своему господину в постели за тысячу триста дирхамов.

Да что же это такое? Каким же подонком надо быть, чтобы свои долги переложить не плечи жены и отправить её на невольничий рынок, чтобы она угождала в постели не пойми кому?! Что это за муж такой?! Да какое он право имеет после содеянного называться мужчиной?!

– Ну, всё, пошли отсюда, – шепнул мне Стиан и пошёл к оставленным нами животным.

Я последовала за ним, но подойдя к своей лошади, обернулась, нащупала одной рукой спусковой механизм под застёжкой дорожной сумки, а другой взяла лошадь под уздцы, чтобы она развернулась на месте и встала боком к невольничьему рынку. Одно нажатие на застёжку, и снимок сделан. Пусть теперь весь мир узнает, что творится в Старом Сарпале, так рьяно очищенном от иноземцев и их порядков.

– … и рабы станут господами, – вдруг послышался скрипучий голос неподалёку от площадки с невольниками, – в День Очищения всё переменится. Раб станет господином и будет править в Шамфаре. Такой же раб как вы. А может, кто-то из вас станет сатрапом на семь дней?

Я повернулась и увидела всклокоченного старика с длинной бородой, что распласталась поверх светлой рубахи. Он стоял напротив усталых мужчин-невольников и всё пытался им что-то втолковать, но те никак не реагировали на его слова:

– Верьте. Надейтесь. Молитесь. Всякий клятвопреступник может войти во дворец сатрапа и насладиться ласками десятков его наложниц. Всякий вор может вкусить изысканные яства с золотых блюд. Всякий убийца может сесть на трон Великого Сарпа, чтобы искупить грехи его потомка. День Очищения близится. Молитесь богам, и они кинут свой жребий, чтобы избрать одного из вас новым сатрапом. Семь дней один из вас будет властителем мира. А потом – вечная свобода…

– Корми их сказками, давай, – усмехнулся надсмотрщик с розгами. – Выберут их, как же. Жрецы дальше Шамфара свой нос не кажут, сатрапа на замену ищут в столичных казематах. Надо было в Шамфаре грабить и убивать, – прикрикнул он на невольников, – чтобы семь дней перед смертью пожить как царь. Так что дорога вам одна – или в тюремную яму, или в хлев к новому господину – за миску похлёбки прислуживать и со свиньями в одном загоне спать.

На этом он противно рассмеялся, а старик махнул рукой и с ворчанием пошёл прочь от безучастных к его приободряющим речам невольников.

– О чём он говорил? – шепнула я Стиану. – Что ещё за День Очищения?

– Не здесь, – категорично прервал он меня. – Потом.

Ах да, я же местная прокажённая по имени Имрана, я не могу не знать про здешние обычаи. Ладно, больше не буду задавать подозрительные вопросы в публичном месте.

– Идём скорее отсюда, – излишне напряжённо сказал Стиан и заставил меня встать между нашими лошадьми и крепостной стеной. Кажется, он хочет меня спрятать за массивными фигурами животных. Но от кого?

– Иди медленно и не высовывайся, – всё так же напряжённо шепнул Стиан и взял в руки поводья, чтобы потянуть наших лошадей в сторону рыночных ворот.

Я послушно держалась в их тени, даже сгорбилась, чтобы ещё больше скрыться из виду прохожих, но не прошло и минуты, как позади послышался голос того самого торговца, что распекал Стиана, но обращённый к новому покупателю: