Иероглиф «Измена» - Надежда Первухина

У своих страстей на поводу

Я рабыней купленной иду.

От желаний жить уже невмочь,

И душа моя черна как ночь.

«Я желаю!» лишь произнесу —

Душу погублю, а не спасу.

Каждого желанья моего

В сердце проникает колдовство.

Ах, желаньем стоит пренебречь,

Если разум "хочется сберечь.

Ведь мечты – они что прах в горсти.

И от них себя мне не спасти.

Принцесса Фэйянь которую ночь не спала. Она боялась засыпать. Ибо сны ее были страшны, чудовищны и отвратительны. В этих снах она попадала во дворцы, полные человеческих костей, в леса, где среди древесных стволов гуляло пламя, в реки, вместо воды наполненные кровью и нечистотами… Поначалу принцесса, проснувшись, просто приказывала себе успокоиться, но потом приказы перестали действовать, и Фэйянь казалось, что ее собственное тело предает ее.

Меж тем Ют-Карахон-Отэ делала все, чтобы пребывание принцессы у нее в гостях было прекрасным и незабываемым. Каждый день сиятельную гостью ожидали утонченные развлечения: созерцание прекрасных картин или изваяний, прогулки по красивейшим местам Жемчужного Завета, выступления стихотворцев и певцов, ритуальные танцы, по прелести своей схожие с полетом стайки бабочек… Явь принцессы была спокойна, безмятежна и наполнена одним лишь очарованием. Но едва наступала ночь и принцесса в сопровождении служанок отправлялась в спальные покои, сердце Фэйянь сжимала железная рука нехороших предчувствий. Фэйянь ложилась в постель, вознеся молитву своим родителям, и поначалу спокойно засыпала. Но затем в ее снах появлялось нечто чудовищное, принцесса беспокойно металась по постели и стонала, а потом просыпалась с криком ужаса. Кругом стояла ночь, в покоях безмятежно и мягко горели шелковые фонари со свечами внутри, и принцессе, которую только что терзал кошмар, становилось стыдно за себя. Неужели это она, бесстрашная Фэйянь, жена дракона, боится каких-то снов?!

Но ночь приходила за ночью и не дарила принцессе покоя. Сны становились все ужаснее – такие, что, проснувшись, принцесса испытывала ужасную дурноту. И наконец наступила ночь, в которую Фэйянь решила совсем не ложиться спать. Она позволила служанкам облачить ее в ночные одежды и расплести косы, умастив волосы благовониями, а затем, как всегда, отослала девушек. Села у туалетного столика, глядя в свое отражение в зеркале (в Жемчужном Завете были удивительные зеркала: не из полированной бронзы, а из стекла, покрытого каким-то особым составом) и бесцельно перебирая тонкими пальчиками драгоценности в шкатулке. Неожиданно палец укололся обо что-то. Фэйянь потянула вещицу из шкатулки – это была памятная золотая шпилька ее матери, шпилька с чудесным свойством. Стоило Фэйянь воткнуть ее в волосы, как ее мать, небожительная государыня Нэнхун, спускалась с небес и говорила с нею.

– О матушка, – прошептала Фэйянь. – Как я скучаю по тебе!

И она воткнула золотую шпильку в свои пышные волосы.

Поначалу ничего не произошло. Затем фонарики в комнате вспыхнули ярче и погасли все как один. С потолка же в комнату низринулся столп света, и в этом свете стояла императрица Нэнхун.

– Дитя мое, – сказала она, простирая руки к Фэйянь. – Отчего ты так долго не призывала меня?

Фэйянь вскочила с кресла и бросилась к матери. Они обнялись, и теперь обе стояли в этом неземном сиянии, смывающем всякую печаль и боль. Затем сияние померкло и исчезло, но глаза прекрасной Нэнхун оставались по-прежнему светлыми, словно в них сияло по звезде. Императрица нежно коснулась ладонью склоненной головы дочери:

– Что тревожит тебя, девочка моя?

– Когда ты рядом со мной, мама, все остальное кажется ничтожным, – проговорила Фэйянь, прижимаясь щекой к плечу матери. – Я снова становлюсь ребенком, твоим ребенком, ждущим сказку на ночь…

– Милая, ты всегда останешься для меня таким ребенком, но я чувствую, что нечто смущает твою душу. Расскажи мне. Я постараюсь тебе помочь.

– Мне стыдно и говорить об этом, – смущенно улыбается Фэйянь. – Казалось бы, такая мелочь… Но знаешь, матушка, с тех пор как я поселилась во дворце императрицы Жемчужного Завета, я не могу спокойно спать. Меня пугают и мучают сновидения! Они ужасны, отвратительны и так явственны, словно все происходит со мной не во сне, а на самом деле!

– Что же тебе снится? Постой, не говори, я узнаю сама, – с этими словами императрица Нэнхун губами надолго приникает к пылающему лбу дочери. Через некоторое время отстраняется и говорит с гневом в голосе: – Кто посмел пойти на такое?!

– О чем ты, мама?

– Милая моя дочка, ты видишь эти ужасные сны лишь потому, что кто-то насылает на тебя порчу, окутывает злым колдовством! Я чувствую, чувствую эти злые чары, они липкие, как паучьи сети, они затягивают тебя! Но я никому не позволю терзать мою дочь!

Императрица снимает с шеи мерцающий нежным светом кулон на тонкой цепочке и надевает его на шею дочери.

– Это облачный нефрит, – говорит императрица Нэнхун. – Такого камня нет нигде на земле. И я повелеваю этому камню отныне оберегать тебя, Фэйянь, от всех злых чар и наветов.