Икарова железа - Анна Старобинец

Женя так удивилась, что захлопнула ноутбук, забыв сохранить изменения.

– Как не надо? – собственный голос показался ей сварливым и глупым, будто курица проквохтала.

Вскочила, хотела войти к Тасе – закрыто. Изнутри почему-то закрыто, хотя защелки там нет.

– Тася, детка! – и снова из нее вылезла какая-то квочка. – Ты что, не хочешь поцеловать маму на ночь? Почему ты закрылась? – она подергала ручку, изменила тон: – С какой стати ты там закрылась? Кто тебе разрешил?

– Я не закрылась, – обиженно проканючила Тася. – Тут просто дверь тугая.

Женя толкнулась плечом, сильно. Действительно, просто тугая, открылась.

Подошла, склонилась над Тасей, засюсюкала, как с трехлетней:

– Ты что, малыш, разве мама обидела своего малыша? Почему мой малыш не хочет со мной прощаться?

– Я не малыш, – сказала Тася серьезно. – И ты меня не обидела. Просто… я не хотела, чтобы ты смотрела на комнату. Ты скажешь, что трэш.

Женя огляделась. Стены комнаты, прямо поверх обоев, были затянуты гладкой, золотистой, с искорками-вкраплениями, тканью. Что-то вроде атласа – она провела рукой, – ну да, и на ощупь как шелк. Но нет, откуда Тася взяла бы столько шелковой ткани? Простая синтетика. Конечно, просто синтетика. Ну а синтетику откуда взяла?.. К белым тюлевым занавескам Тася прикрепила кусочки розовой ленты, завернутые в спиральки, как будто бутоны. На столе – блюдо, хрустальное, из давно похороненного в коробке на антресолях сервиза (сама залезла на антресоли? сама разгребала хлам? и эту ткань золотую, наверное, там же нашла, там вообще какого только мусора нет, давно пора разобрать антресоли), в блюде – вода, в воде чуть подрагивают ароматические круглые свечки в алюминиевых подставках и лепестки роз. Глубочайшая пошлость, сказал бы Набоков, поддельная красота. Творческая свобода ребенка, сказал бы журнал, на который Женя работала, самовыражение и фантазия, не ограничивайте, поощряйте. Да, поощрить. В конце концов, она ведь старалась, все сделала аккуратно и даже местами талантливо. И даже стильно. Кич, конечно, но почему бы и нет. Хвалить ребенка. Иначе ребенок начнет отдаляться.

– Какая прелесть, – сказала Женя. – Это у тебя комната принцессы такая?

На стене над кроватью, пришпиленный к золотому атласу, висел Тасин рисунок – тот, который она нарисовала на викторине. Желтоволосая, зеленоглазая принцесса в короне. По краям листа – аккуратно прорисованная карандашом «под дерево» рамочка. Неплохой, на самом деле, портрет. Даже хороший. Карандашный – хотя обычно Тася рисовала фломастерами. Есть симметрия. Горизонтальная и вертикальная оси… Соблюдены все пропорции. Но и легкая неправильность тоже присутствует, придает лицу выразительность. А глаза… Удивительно, как семилетний ребенок изобразил такие живые глаза. Верхнее веко слегка прикрывает радужку, под ним мягкая тень. А между нижним веком и радужкой как раз расстояние. И ластиком намечены две светлые линии, от уголков к зрачку, эффект «влажного глаза». И даже блик приклеился слева к зрачку, в нем отражение чего-то… окна?

– Это комната феи, – сказала Тася. – Покои феи в волшебном замке. И на портрете не принцесса, а фея.

– Очень красивая. Ты молодец, удачный рисунок.

– Я ведь показывала тебе этот рисунок. Ты сказала, что трэш.

– Я была не права, – Женя погладила Тасю по волосам.

– Да, правда?

– Правда. Это не трэш.

Тася расслабилась – даже волосы будто стали мягче, податливей. Золотистые локоны…

– А теперь я еще лучше рисую, – затараторила Тася. – Потому что у моей «Споки» есть такая программа, «Пэйнтлайф», это обучение рисованию, и я вышла уже на второй уровень, мне так нравятся эти уроки, я умею рисовать человека и лошадь, еще натюрморты, букеты….

Стало стыдно – маленькие иголочки ткнулись в глаза и горло. Ее дочку учит рисовать игровая приставка. Не она, профессиональный художник, а какая-то программа «Пэйнтлайф». Как она допустила такое? Как забросила свою девочку?

Желание все исправить, искупить и загладить, сейчас же, срочно, все наладить, как раньше. Когда в последний раз она пела ребенку на ночь? Год назад? Полтора? Все исправить. Спеть любимую песню. Она гладила Тасины волосы и судорожно вспоминала слова. Про овечку. Про овечку и речку. Хорошая песня…

– Протекала речка, – промурлыкала Женя. – А над речкой мост… На мосту овечка, у овечки хвост, а ну-ка – раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь… Семь-шесть-пять-четыре…

– Мам!

– …три-два-один. Давай вместе! Пересохла речка, обвалился мост, умерла овечка, отвалился хвост, а ну-ка раз-два-три-четыре-пять…

– Мама, мне не хочется эту песню.

– Это же наша любимая?

– Она мне больше не нравится.

Не обижаться. Ребенок не виноват. Она сама виновата…

– А какая нравится?

– Про фей.

– Про фей я не знаю.

– Да ничего, мне «Споки» споет. У меня тут есть, в колыбельных… – Тася почиркала тонким пальчиком по экрану. – Я ее на ночь слушаю.

– А мне можно с тобой послушать? – спросила Женя.

– Если хочешь, можешь послушать первый куплет, – Тася засунула планшет под подушку и закрыла глаза.

Не обижаться. Послушать. Поцеловать и тихонько выйти.

– «Пять фей», – сладко проворковала «Споки» из-под подушки.

Заиграли свирели, вступила скрипка, затем хрустальный, дрожащий от нежности женский голос:

Каждая фея обнимет сестер,

Вместе они разведут костер,

Вместе в котле приготовят еду,

Вместе веночки сплетут в саду,

Вместе купаться пойдут в пруду…

Женя поцеловала Тасю в макушку и тихонько вышла из комнаты. Странная песня. Как будто бы не с начала.

– Закрой, пожалуйста, дверь, – сонно сказала Тася.