Икарова железа - Анна Старобинец

Для тех, кто не смог пройти нашу веселую викторину, компания «Нянюшка» приготовила утешительные призы.

В субботу днем всей семьей пошли в магазин «Интерьеры» на Фрунзенской набережной и купили три недостающих ведерка краски, и это было волшебно. Так бывает. Как будто тебя завернули в тонкую, прозрачную пленку счастья, и ты как спелый экзотический фрукт в дорогом супермаркете, эта пленка покрывает тебя целиком – глаза, и уши, и ноздри, и кожу, и слизистую; и все, на что ты смотришь через свою пленку, прекрасно; и все, к чему ты через нее прикасаешься, золото.

Все было волшебно, все абсолютно. И сама набережная, с ее вычесанным подшерстком тополиного пуха. И скользящие через этот пух длинноногие мускулистые девы, похожие на породистых лошадей, подкованные металлом и пластиком роликов. И провожающая их задумчивым взглядом бабка, с веселыми морщинками вокруг глаз и в уголках рта, с пакетом сдобных обрубков для птиц. И окружившие бабку голуби, тупые и возбужденные, как толпа футбольных фанатов, но все же крылатые, все же дерзкие, дерзновенные, умеющие оттолкнуться от истоптанного, заезженного асфальта, от плевков, окурков и черствых крошек и взмыть в пустой и вечный холод небес. И все эти роскошные магазины декоров и интерьеров вдоль набережной, с бордовыми портьерами, гигантскими канделябрами, бронзовыми стульями, кубическими кроватями и гранитными креслами; захламленные витрины по-хозяйски таращатся на реку в оправе из камня и на застекленный, как дорогая лоджия, мост, как будто и река, и мост – лишь продолжение их дизайнерской линейки товаров.

Еще недавно Женя не понимала и не любила все эти безумные и дорогие предметы. Позолоченный канделябр высотой с человеческий рост – кому он нужен? Кто вообще такой возьмет, даже и за бесплатно, а уж тем более за семь тысяч евро? Теперь она поняла: это в обычной, скучной, серой квартире такой канделябр – абсурд, а вот в их за́мке – они ведь стилизуют свое жилище под замок – он бы смотрелся очень уместно. Жаль, что у них нет лишних семи тысяч евро. А впрочем, это лукавство. На самом деле она ни о чем не жалела и ни о чем не мечтала, потому что имела достаточно. Как будто огромный паззл, который она несколько лет пыталась собрать – и который все никак не хотел превратиться в какую-то цельную, осмысленную картину, оставался беспомощно фрагментарным, – с возвращением Дани не то чтобы полностью сложился, но наконец явил ей в общих чертах главный сюжет ее жизни, основные, самые важные, элементы. Теперь все было. Был Даня, и была Тася, и был ремонт, и по Тасиной просьбе они превращали квартиру в замок, и разрисовывали все вместе стены и потолки, и не хватило краски оттенка Medieval Red Wine, и было лето, и они пошли в магазин и купили недостающие банки, и это было чудесно. Так бывает. Как будто тебя оплодотворили счастьем, и теперь ты просто спокойно его вынашиваешь, и все, абсолютно все, что тебя окружает, дает твоему плоду пищу…

…Они уже свернули на 1-ю Фрунзенскую, когда ветер донес с реки и швырнул им в спины детские крики, веселые и пронзительные, как чаячий гвалт над морем. Женя остановилась и обернулась на голоса, невольно заготовив улыбку, рассчитывая получить еще одно обыкновенное чудо в свою копилку сегодняшних обыкновенных чудес. Играющие на набережной дети – наверное, они бросают хлеб уткам, а может быть, машут руками проплывающим по реке катерам – как это красиво, как это… Как?

Они не играли.

Первым инстинктивным желанием было отвернуться и пойти со своими дальше, домой. Как будто ничего такого не происходит там, у реки. Подумаешь, баловство. Она отвернулась, но сценка, которую она успела увидеть, не вписывалась в череду счастливых событий дня, как непропорционально длинная тень в картинку, изображающую безоблачный полдень. Картинку необходимо было исправить, устранить недочет.

– Да-ань, – пропела она призывно, – может, сходишь, посмотришь, что там?

Он оглянулся на реку:

– А что смотреть? Там просто дети играют…

– Вот именно, – поддакнула Тася. – Идемте скорей красить стены.

– Они не просто играют, – нерешительно возразила Женя. – Они пытаются кого-то столкнуть… Вниз, в реку.

– Да ладно, – Даня взял ее за руку. – Тебе показалось. Пойдем.

Он потянул ее за собой, но Женя уперлась. Впервые с той ночи, когда он вернулся домой, его прикосновение было ей неприятно. Его рука казалась какой-то неправильно теплой, как пластиковый корпус чуть перегретого игрой-стрелялкой планшета.

– Надо сходить, – Женя высвободилась.

– Мы не пойдем, – нахально сообщила Тася. – Ты, мам, как хочешь, а мы – домой.

– Это не ты решаешь, – одернула ее Женя.

К ее изумлению, Даня к воспитательному процессу не подключился. Наоборот, покладисто, как будто он сам – ребенок, сказал:

– Домой так домой.

Потом добавил:

– Я всегда слушаюсь свою маленькую принцессу.

Пока они не скрылись, Женя смотрела им в спины, ощущая, как толкается в горле давно забытая, пионерлагерная какая-то ревность: лучший друг выбирает на конкурсе «А ну-ка, мальчики» не тебя, а твою подружку и идет заплетать ей косички…

Не ошиблась. Они действительно пытались кого-то столкнуть с бетонного парапета. И еще до того, как разглядела его лицо, почему-то уже поняла: «недоразвитый». Виноградов. Отказник.

Виноградов лежал грудью на парапете и ногами бестолково отбрыкивался от нападавших. Левой рукой он скреб гладкий, засранный голубями бетон, стараясь за него ухватиться, правую же почему-то свешивал вниз – будто пытался, как в голливудских боевиках, удержать кого-то над пропастью. Эта поза была настолько правдоподобна, что сначала Женя бросилась посмотреть, нет ли там и правда кого-то (и, конечно, там никого не было, виноградовская рука застыла напряженной лопаточкой, а по темной воде плыла изумрудного цвета бейсболка), и только потом стала оттаскивать от Виноградова озверевших детей.