Любовь прекраснее меча - Андрей Легостаев

Король Пенландрис состоял в родстве почти со всеми знатными семьями бриттов, в том числе и с семейством Пендрагонов… Да дело, наверное, не в этом.

По нескольким случайным фразам, Катифен мог судить, что Пенландрис сильно озабочен будущим Родины. Он любил Британию не меньше Пендрагона или графа Маридунского, но видел то, что было скрыто от них… И пошел на предательство, подвергая Родину опасности захвата саксами, чтобы избежать опасности куда более грозной. Но была ли такая опасность в действительности, или Пенландрис лишь вообразил ее себе, чтобы оправдать в собственных глазах предательство — сэр Катифен не знал.

И теперь уже не узнает никогда…

Сэр Катифен хотел спеть мертвому господину на прощание его любимую песню о единении и борьбе рыцаря Света и рыцаря Тьмы, даже начал наигрывать мотив. Но неожиданно для себя самого, запел совсем другую балладу, ту, которую они с королем слышали, путешествуя десять лет назад по далекой-далекой Индии.

Мелодичная песня понравилась Пенландрису, но король почему-то запретил ее петь своему вассалу.

Час баллады настал.

Сэр Катифен пел во всю силу проникновенного голоса, вкладывая в каждое слово душу и сердце — он в последний раз пел своему господину:

Слон в загоне не спал восемь суток кряду, Лбом искал слабину в каменной стене, Слон ревел — проклинал хитрую засаду И собратьев-рабов с грузом на спине.

И явился тогда человек со шрамом,

Посмотрел на слона, хмыкнул и сказал:

«Среди всех боевых — этот будет самым,

Кто ж такого сдает на лесоповал?»

Вот он — слон боевой в пурпурной попоне,

Смертный ужас врагов в кольчатой броне,

Он бои завершал яростной погоней

И слагали певцы песни о слоне.

Но настала пора — в день сухой и пыльный,

Возглавляя парад доблестных полков,

Слон споткнулся в пыли, затрубил бессильно,

Слон не смог удержать тяжести клинков.

И сказал человек в златотканной дхоти:

«Тот, передний, навряд годен для войны!

Уберите его. Как вы не поймете,

Что в бою мне нужны сильные слоны?»

Был поставлен другой впереди колонны,

А к слону подскакал воин на коне,

В бок кольнул — мол, шагай! —

И погнал к загону, где носили слоны бревна на спине.

Там стоял человек с плеткою витою.

Посмотрел свысока, потен и устал.

«Боевой… Да к тому ж, вышедший из строя.

Кто ж такого возьмет на лесоповал?»

…Слон стоял и стонал человечьим стоном,

Облепила мушня рану на боку.

Боевые слоны, алые попоны,

Протрубили вдали плач по старику.

Замолкли струны, в часовне воцарилась тишина. Сэр Катифен бережно положил арфу на пол. Взял меч господина, лежащий рядом с телом, и приставил к сердцу.

Меч оказался длиннее руки, пришлось взять двумя руками за гарду, а рукоять упереть в каменную стену. Оставалось одно резкое движение…

Не гоже убивать себя мечом господина. Рыцарь имеет собственный меч!

Катифен положил меч Пенландриса на место, достал свое оружие. В тусклом свете свечей блеснула сталь клинка.

Рыцарь! Сэр Катифен невесело ухмыльнулся. Какой он к дьяволу рыцарь!

Не понравились бы четверть века назад королю его разухабистые и непристойные песенки и месил бы он всю жизнь дорожную грязь босыми пятками…

Рыцарь… Сэр Катифен вновь приставил клинок к сердцу.

И задумался, вспоминая прожитую жизнь. Он привык к почету, к рыцарскому обществу, к рыцарскому образу жизни. Без короля Пенландриса такая жизнь для него немыслима…

И без короля Пенландриса жизнь сэру Катифену не нужна!

Сэр Катифен сжал крепче рукоять меча…

Но что-то не позволяло ему сделать последнее движение.

В узкое окно часовни пробились робкие солнечные лучи.

Король Пенландрис дал ему эту прекрасную жизнь, после него она должна и закончиться!

Но рука словно окаменела.

Кем он был до встречи с этим замечательным человеком? Грязью!

Грязью и будет!

Сыр Катифен вдруг резко убрал лезвие от груди.

Положил клинок на пол, у ног покойника. Быстро, боясь передумать, снял плащ со значком Пенландриса, перевязь, новые сапоги… Взял арфу и вышел из часовни.

Караульный у моста без слов выпустил любимца покойного короля.

Сэр Катифен умер — на дорогах страны появился еще один нищий бродячий бард, которого любой рыцарь может зашибить конем или не глядя садануть плетью…

Когда тело сэра Отлака отнесли в часовню, рыцари сели за стол.

Горе недолго владело суровыми сердцами благородных воинов. Битва на то и битва, чтобы кто-то убивал, а кто-то погибал. Павшим — слава. Живым — слава и добыча.

Десятки дорогих доспехов были принесены оруженосцами в замок. Мрачные плененные сакские рыцари сидели тут же за столом — без оружия и под охраной.

И скоро над столом воцарился оживленный разговор — обсуждение сегодняшних событий. Дамы — жены, дочери и невесты, отправившиеся с рыцарями на столичный турнир и оказавшиеся в осажденном замке, — слушали и удивлялись.

Чем больше доблестные рыцари потребляли густого пенистого эля и будоражащего вина, тем славнее в их рассказах выглядели сегодняшние подвиги. Рыцарям действительно было чем гордиться и было что рассказать.

Сэр Таулас сидел за столом, мрачно глядя на кубок с вином, что поспешно вновь наполнил расторопный слуга, наслышанный о буйном нраве прославленного рыцаря.

Бывший отшельник не мог простить себе, что сегодня его господин едва не погиб («На месте Отлака должен был быть я!») и искал утешения в вине.

Аннаура, успевшая переодеться для ужина, находилась рядом с сэром Ансеисом. Лишь только помянули усопшего хозяина замка и приличия позволили завязать разговор, она тут же призналась:

— Я не отрывала от вас взгляда весь день, барон. Вы были великолепны!

Хамрай невпопад кивнул головой, он думал совсем о другом.

— Мое общество в тягость вам, сэр Ансеис?

Первая красавица королевства готова была обидеться. Она не привыкла, чтобы ее словами (тем более восторженными похвалами) пренебрегали. Аннаура вообще поражалась этому любовному эпизоду в своей богатой биографии. Может, это только она так считает, что любовный эпизод? Может, Ансеис как на женщину на нее и не смотрит? О чем думает сейчас заморский рыцарь?