Белая чума - Фрэнк Герберт

«Сенсорное искажение», – записал Бекетт, потом:

– Вы не обливались холодной водой?

– Нет. – Фосс медленно качнула головой из стороны в сторону. – И я была голодна. Я съела два завтрака. Я думала, это просто весь этот беспорядок и… вы знаете.

– Вы не щупали себе пульс?

– Не думаю. Я не помню. Господи, меня это обеспокоило, так много есть. Меня всегда тревожит набираемый вес. Куда вы поместили Дорену?

– Чуть дальше по коридору. Мы поставили ультрафиолетовые излучатели и антисептические распылители в проходе между комнатами. Мы решили, что это хорошая идея… просто на всякий случай.

– На случай, если одна из нас получила порцию чумы, а вторая нет. Хорошая мысль. Что это за дрянь в капельнице?

– Просто раствор Рингера. Мы собираемся попробовать немного новой крови. Вам нужна лейкоцитарная стимуляция.

– Значит, она уже добралась до костного мозга.

– Мы в этом не уверены.

– Как только я увидела то белое пятно у себя на лодыжке, Билл, думаю, что уже тогда все поняла. У меня кишки стали, словно комок льда. Но мне не хотелось об этом думать. Вы заметили пятно у Дорены на руке?

– Да.

– Сделайте основательное вскрытие, – сказала Фосс. – Отыщите все, что сможете. – Она закрыла глаза, потом снова открыла.

– Я долго была без сознания?

– Секунду.

– Нет! Когда вы принесли меня сюда?

– Около часа.

– Это обрушилось, словно тонна кирпича, – сказала Фосс. – Я помню, как вы сажаете меня на край кровати, чтобы помочь надеть халат, а потом – ап!

– У вас упало давление.

– Я так и думала. А что с другими женщинами в ДИЦ? Это распространяется?

– Боюсь, что так.

– Дерьмо! – Она помолчала мгновение, потом: – Билл, не думаю, что от вашей антисептической обработки будет много толку. Я думаю, что носителями являются мужчины.

– Боюсь, что вы правы, – Бекетт откашлялся.

– Какая температура?

– Сначала был жар, а сейчас снижается – девяносто девять и семь десятых. – Бекетт посмотрел на монитор. – Сердцебиение сто сорок.

– Собираетесь попробовать наперстянку?

– Я заказал немного ланоксина, но мы еще обсуждаем это. На Дорену он не слишком подействовал.

– Вскрытие, – прошептала Фосс. – Ищите фибробласты.

Он кивнул.

– Боже, – сказала она. – В печени ощущения, как в использованном футбольном мяче.

Бекетт сделал пометку.

– Вы пробовали интерферон… Дорене? – прошептала Фосс.

– Да.

– И что?

– С тем же успехом можно было применять дистиллированную воду.

– Я заметила, что моя сиделка – мужчина. Насколько плохо обстоят дела с другими женщинами?

– Плохо.

– Что вы делаете?

– Мы перекрыли все помещения. Нам повезло, что этот комплекс строился так, чтобы противостоять радиоактивному заражению.

– Думаете, любая из них может подхватить чуму?

– Слишком рано что-то говорить.

– Есть ли какие-то идеи насчет того, как это сюда попало?

– Любой из нас мог занести это. Лепиков думает, что это он. Он говорит, что никак не может связаться со своей семьей в Советском Союзе.

– Данзас из Бретани, – прошептала Фосс.

– Но он уже давно там не был.

– Лепиков, – сказала она. – Он получил все виды инструктажа, прежде чем был послан сюда. Годелинская на это жаловалась. Специалисты, эмиссары… Лепиков уверен, что у него ослабленная форма.

– У вас есть какие-нибудь симптомы? – спросила она.

– Небольшой насморк и легкая лихорадка, но это было еще пять дней назад.

– Пять дней, – прошептала Фосс. – А я уже умираю.

– Мы предполагаем, что инкубационный период не больше трех или четырех дней, – пояснил Бекетт. – Может быть, даже меньше. Мужчине может потребоваться пара дней, чтобы стать активным носителем.

– Легкая форма для мужчин, смертельная – для женщин, – прошептала Фосс, потом громче: – Этот Безумец – грязный сукин сын! Они все еще думают на О'Нейла?

– Никто в этом больше не сомневается.

– Думаете, он тоже носитель?

Бекетт пожал плечами. Не было смысла рассказывать ей про Сиэтл и Такому. С нее и так достаточно.

– Я бы хотел свести воедино ваши симптомы.

– Может быть, на это времени у нас больше не будет, так что давайте сейчас.

– Не сдавайтесь, Ари!

– Вам легко говорить, – она молчала почти целую минуту, потом сказала:

– Расстройство желудка в то утро, когда я чувствовала себя возбужденной. Потом жажда. У Дорены было то же самое?

– Идентично.

– Головная боль. Боже, временами это просто невозможно терпеть. Сейчас еще сносно. Вы даете мне какое-то обезболивающее через капельницу?

– Пока нет.

– У меня болят соски, – сказала Фосс. – Я вас уже просила, чтобы вы сделали лучшее чертово вскрытие в своей жизни?

– Я помню.

Тихонько зашел Данзас и шепнул Бекетту:

– Дорена Только что умерла.

– Я слышала, – сказала Фосс. – Вот еще одно, Билл. Обостренный слух. Все так чертовски громко! Вы можете привести мне рабби?

– Мы пытаемся, – начал Данзас.

– Прекрасное время для меня вернуться к… Проклятье! Мой трахнутый желудок в огне! – Она посмотрела мимо Бекетта на Данзаса. – Этот Безумец просто грязный садист. Он должен знать, в какой муке умирают его жертвы.

Бекетт раздумывал, не стоит ли ей рассказать о том, что большинство женщин впадали в кому и умирали, не просыпаясь. В конце концов он решил об этом умолчать. Не было смысла демонстрировать, что попытка сохранить Ариене жизнь лишь продлевала ее боль.

– О'Нейл, – прошептала она. – Интересно, чувствовала ли его жена какую-нибудь… – Фосс закрыла глаза и замолчала.

Бекетт приложил ладонь к артерии на ее шее. Он наклонился к монитору: кровяное давление шестьдесят на тридцать. Пульс падает.

– Каждый антибиотик, опробованный нами на Дорене, только ухудшал ее состояние, – пояснил Данзас. Но, возможно, мы могли бы попробовать какие-нибудь хемо-препараты…

– Нет! – Это была Фосс, голос ее был неожиданно громким и резким. Она повернулась и пристально посмотрела на Бекетта. – Ничего не рассказывайте моему мужу про боль.