Долгая дорога домой - Александр Афанасьев

На улице – пестрая, сумбурная кипень толпы, какие-то крики, плакаты – графу было ни до чего, иначе он увидел бы, что все это – из-за него. С ходу, выскочив за дверь, он добежал до машины, сунулся – дурниной взревела сигнализация, привлекая внимание. Выругавшись, он отключил ее, завел мотор, направил машину на толпу.

Толпы было еще не так много. Увидев несущийся на них белый «ФИАТ», демонстранты дрогнули, бросились в стороны, кто-то догадался ударить по машине транспарантом, который мгновенно сломался, вслед полетели камни, презервативы с краской, один из которых сумел шмякнуться прямо на заднее стекло, залив его красным.

– Да провалитесь вы все!

Сразу за демонстрацией начинался затор, граф объехал его по тротуару, полициянты кинулись было за ним, да увязли в пробке, а так, как он, ехать не решились. Если бы поймали – прав за такие маневры не видать до конца жизни.

Вывернул на широченную Маршалковскую, тоже с нарушением правил, сразу понял – не проехать, улица стоит намертво, из-за демонстраций и начинающихся беспорядков встал уже весь центр. Припарковал машину, бросился бегом – пару раз он ловил на себе взгляды людей, но не понимал, что они означают. Збаражский ему не сказал, что его фото теперь красуется во всех утренних газетах, кроме официальных и консервативных. Диссиденты и левые, которые громили и клеймили судебную систему за ее ангажированность, непрозрачность, обвинительный характер[46], – осудили его до суда.

В «Летающую тарелку» – там по случаю утра почти никого не было – его впустили без промедления, пусть там и стояли на входе вышибалы, контролируя нежелательный элемент, но его впустили, возможно, потому, что он был в таком диком виде. Елена сидела в глубине зала за угловым столиком, растрепанная и жалкая. Рядом с ней – то ли половой[47], то ли еще кто.

– Что случилось?

Ответил половой.

– Пан... э... ваша дама не может заплатить за себя... и скандалит...

Злотые у графа были, отправляясь следить за паном Ковальчеком, он взял на всякий случай крупную сумму наличными, гораздо больше, чем мог потратить – мало ли. Деньги у него так и лежали – мокрым комком.

– Получи. Достаточно?

– Да...

Граф схватил Елену, ни слова не говоря, потащил к выходу. Она была какой-то расклеенной, даже не пыталась сопротивляться и обзываться. От нее сильно разило спиртным.

Улица – самые осторожные торговцы уже закрывают свои заведения, торговля нынче может закончиться плохо. Не протолкнуться на тротуаре – дороги стоят, люди идут пешком. Снова те же взгляды...

Осмотревшись по сторонам, граф увидел приткнувшееся у самого тротуара черно-желтое такси, небритый, усатый водитель небрежно курил, сбрасывая пепел на тротуар.

– За город поедешь, любезный?

– Какой-такой город, не видишь, что... а, простите, пан, будьте любезны. Доставим в самом лучшем виде.

Деньги делают с людьми чудеса...

* * *

– Зачем ты его убил?

Граф Ежи дернулся, словно от пощечины.

– Что?!

Елена подняла на него больные, темные глаза.

– Зачем ты это сделал, господи?.. Зачем?

Граф Ежи в бешенстве вскочил – несправедливые слова бились где-то под сердцем, причиняя боль.

– Йезус-Мария, и ты туда же! Как вам доказать, что я не убивал! Понимаешь – не убивал я его. Не убивал!!! С чего ты взяла, что я его убил?!

– Весь университет говорит.

– Да пускай говорит, ты что – им веришь?! Им, не мне?!

В бешенстве граф едва не выворотил кулаком кусок лепнины на садовой веранде – причудливом сооружении, сделанном в стиле древнеримского Капитолия, промежутки между колоннами которого можно было завесить легким тюлем, создавая интим. Острая боль привела в чувство – он вздрогнул, недоуменно просмотрел на сжатый до боли кулак, на разбитые костяшки, начал слизывать сочащуюся кровь.

– Я не знаю... Я ничего не знаю...

Он привез ее к себе в имение – больше было некуда. Почти километр тащил ее сюда, в эту беседку – водитель почему-то не поехал дальше. Он не понимал, что происходит – мир, ранее понятный, рушился со стремительной скоростью. Единственным утешением было то, что как только у нее возникли проблемы, она позвонила не кому-нибудь, а ему.

– Ты пьяна?