Дядя самых честных правил 2 - Александр Горбов

Они не дышали, слушая мою речь. Обычные крепостные, для которых была только одна дорога — пахать землю и угождать барину, получали шанс стать кем-то большим. И я хотел, чтобы они воспользовались им сполна. У меня, знаете ли, другого выхода нет: хочешь заиметь инженеров среди муромских лесов — воспитай их сам.

— И единственное, что необходимо для этого, — упорная учёба. Учитесь каждый день, и мечта станет реальностью.

Я кивнул Аполлинарию:

— Если будет что-то нужно для школы — сразу подходите ко мне.

— Конечно, Константин Платонович.

Уже выходя из флигеля, я вспомнил — надо будет ввести им физкультуру. Взять какую-нибудь игру, поделить детей на команды, и пусть соревнуются час в день. Во-первых, это сплачивает, во-вторых, без движения сидеть за партой вредно, а в-третьих, можно будет учредить кубок Злобино и вручать победителю. Выберу любимую команду, болеть за них буду, с Бобровым пари заключать — привнесу чуточку развлечений в провинциальную муромскую жизнь.

* * *

Уже вечером я обсудил с ключницей мелкие дела и неожиданно вспомнил просьбу княгини.

— Настасья Филипповна, вы не могли бы мне помочь?

— Что такое, Костенька?

— Вы же разбирали бумаги дяди? Там должны быть письма.

— Были, кажется, какие-то.

— Меня интересуют письма от Марьи Алексевны Долгоруковой. Я хочу вернуть их отправительнице.

Лицо ключницы вытянулось. Она поджала губы и напустила на себя ледяной вид.

— Не знаю. Я не читала, кто там что пишет. Особенно, всякие ветреные княгиньки.

Ошибиться было невозможно — они знали друг друга и очень хорошо. Могу поставить золотой против медяка, Настасья Филипповна и Марья Алексевна давние соперницы. Ох, дядя! Ну, сердцеед!

— Даже не проси, не буду я их искать. И вообще, я большую часть писем в камине сожгла. Нету больше, сгорели.

— Настасья Филипповна, послушайте…

Я встал и прошёлся по комнате, подбирая слова.

— Не знаю и не хочу даже спрашивать, что произошло между дядей, княгиней и вами. Догадываюсь, но не буду любопытствовать — дело давнее и совершенно не моё.

Ключница хмурилась, но внимательно слушала.

— Когда кто-то уходит, остаются только воспоминания. Плохие забываются, а хорошие живут с нами очень и очень долго. Остаются люди, с которыми у нас общая память. С ними у нас есть возможность вспомнить, поговорить, будто они ниточки, связывающие нас с ушедшим.

Настасья Филипповна смотрела исподлобья, но не прерывала меня.

— У вас осталась память о дяде, вещи, этот дом, парк, безделушки. А у княгини, боюсь, только эти письма. Пусть вы не ладили в прошлом, но сейчас было бы жестоко лишать её этой малости. Это ведь просто память, быть может, о самом дорогом человеке. Думаю, там за чертой, его тень будет благодарна, что его вспомнят лишний раз.

— Я поняла тебя, — вздохнула Настасья Филипповна, — найду тебе письма. Может, и сама княгине напишу, мне есть что ей сказать.

Она помолчала минутку и спросила:

— Костя, ты же такой молодой, а говоришь ровно как Василий Фёдорович. Как так получается, а?

Ответить было нечего, и я развёл руками.

— Пойду спать, — ключница встала, чмокнула меня в лоб и перекрестила. — Хорошо, что ты приехал. Без тебя усадьба словно осиротевшая была. Спокойной ночи, Костенька.

— Спокойной ночи, Настасья Филипповна.

Я тоже пошёл спать. Поднялся на второй этаж и обнаружил приятный сюрприз — возле двери в мою спальню стояла Таня.