Додж по имени Аризона - Андрей Уланов

Да что они, в самом деле, думаю. Ну ладно, зеленый, у него над ухом хлопни — сразу обделается, но рыжая ведь девчонка не робкая, а туда же. Так в винтовку вцепилась, аж пальцы побелели.

— Значит, — спрашиваю гоблина, — в лес идти боишься?

— Пощади, хозяин, — ноет.

— Тогда слушай сюда, тварь. Еще один звук издашь — вырублю, оттащу подальше от дороги и к дереву привяжу. Ясно? А ну, встал — и за копыто.

Поднялся. Вибрирует правда, как один летчик в госпитале говорил, словно элероны при флаттере. Но на копытах своих кое-как держится.

Оттащили мы втроем конскую тушу с дороги. Я пару веток сломал, кинул сверху — сойдет, думаю. К утру ведь все равно так вонять будет — за сотню метров учуют. Но до утра еще дожить надо.

— Малахов.

— Ну что еще?

— В лес идти нельзя.

Вот те раз.

— А на дороге оставаться — можно? — спрашиваю.

— Нет, но…

— Ну и нечего лишний раз…

— Я, — заявляет рыжая, — в лес не пойду.

Вот те еще раз.

— А что же ты, — спрашиваю, — делать собираешься? На дереве до утра будешь отсиживаться?

— Дерево не поможет, — и, главное, на полном серьезе говорит, — но надо что-то придумать, Малахов.

— Да что в этом лесу такого страшного ночью? — кричу. — Стоим тут, как… суслики на пригорке. Обычный дохлый лес. Подумаешь…

Насчет обычного дохлого леса — это я хорошо ляпнул. Экспромтом, что называется.

— Никто еще, — у рыжей от волнения аж губы дрожат, — не проходил ночью через лес на Темной стороне. Ни живой, ни мертвый.

— Ну так будем первыми, — говорю. — Нет таких крепостей, которые… И вообще — там где пехота не пройдет, пройдет отдельная штрафрота.

Да-а, хреновый все-таки из меня агитатор. Никак не выходит моральный дух подчиненных поднять. Даже одной-единственной подчиненной. Как был он на глубине окопа полного профиля, так там и остался.

— Ты не понимаешь, — шепчет Кара. — На дороге у нас еще будет шанс выжить. Очень маленький, почти никакой, но шанс. А в лесу…

— А ну, хватит, — говорю, — не-рядовая Карален. Если начинать прикидывать, где отсидеться безопаснее, то надо было вообще из замка не выходить. Там-то шансы и вовсе до ста процентов. А если в тылу хорошенько поискать, можно и все сто три отыскать, прямо как в сберкассе.

У нас ведь с тобой задание есть, не забыла? Нам не просто вернуться нужно — нам этого гаврика зеленого вместе с сумкой доставить надо. И сделать это как можно скорее, пока о пропаже курьера не дознались и все планы по новой не переиграли.

— Ты ничего не понимаешь, Малахов, — вот заладила. — В лесу — смерть.

— Так и на дороге оставаться — тоже смерть, — отвечаю. — И вообще — мы на войне или где?

— Смерть, — говорит Кара, — она везде. Но она разная. Та, что ждет нас в ночном лесу, — очень страшна. Слишком страшна для меня. Я не смогу пройти. Ты — может быть…

Ох и надоел мне этот разговор.

— Так ведь и умирать, — говорю, — тоже можно по-всякому. Ага. Можно на дно окопа плюхнуться, голову руками обхватить и ждать, пока тебя немецкий танк в этом окопе заживо не похоронит. А можно под этот танк с гранатой кинуться.

Я и того, и того навидался. В первом бою, понятно, паникеров, ну, не паникеров, просто растерявшихся — большинство. Во втором уже могут и кинуться. А потом, дальше, те, кто жив останется, уже научатся и танки жечь, и через себя их пропускать, и снова жечь, и самим живыми оставаться. Только для этого нужно сначала первые два боя пережить.

— Значит, так, — говорю, — не-рядовая. Боишься к ним в лапы попасть — держи «лимонку» наготове. Успеешь выдернуть — и через четыре секунды тебя никакой Гарик Охламон не заштопает.

И… шагом марш!

В крайнем-то случае можно было ее и здесь оставить. Просидела бы ночь на ветке — глядишь, ума бы и прибавилось. А проходы эти, аквариумные… да черт с ними. Можно и напрямик, через мост. Если с этой стороны у них такая же оборона, как у Трофима, то с пятью гранатами я им такой фейерверк устрою.

Да только разведка своих не бросает!