Инсургент - Николай Романов

Той же ночью ему снова приснился знакомый сон.

Он снова оказался на странной планете, на которой не было ничего, кроме гор и песка. Над песчаной пустыней привычно висело багровое небо, похожее на залитую кровью простыню. От пейзажа шла такая тревога, что, как и всегда, судорожно заспотыкалось сердце. И по-прежнему Осетр был без скафандра, и по-прежнему это средство личной защиты ему не требовалось, ибо он не дышал.

И как обычно, багрец в небе заволновался, забурлил, закрутился десятками водоворотов. Образовались многочисленные воронки, стремительно понеслись вниз, потянулись к Осетру, окутали его багровой полумглой, в которой не было ничего, кроме все той же тревоги.

А когда полумгла рассосалась, оказалось, что вокруг Медвежий Брод.

Осетр сразу узнал это место.

Оно всегда жило в его воспоминаниях. Толстое дерево, которое теперь вовсе не кажется таким уж толстым, – под ним мама спрятала сына в боксе-обезьяннике. А вот там перед нею опустился пиратский глайдер, а чуть в стороне в нее выстрелили из гасильника, и она, выгнув спину, упала, и Осетр смотрел на ее босые грязные неподвижные пятки и заходился в крике…

Сейчас не было ни глайдера, ни пиратов. А вот мама была.

Осетр сразу узнал эту немного постаревшую, со слегка расплывшейся фигурой, но все еще красивую женщину.

Она стояла, прислонившись к стволу дерева, название которого Осетр давно уже позабыл, и на ней были куртка и брюки, не новые и не броские, именно такие, в каких удобно следить за прелюбодеями. Такими Осетр обычно и пользовался. Однако мама ни за кем не следила. Она улыбалась, глядя на Осетра.

– Как ты вырос, Миркин, – сказала она. – Значит, тебе тогда все-таки удалось спастись?

– Да, мама, удалось, – сказал Осетр. – Меня уже на следующий день выручили «росомахи». А теперь я и сам – настоящий «росомаха». Гвардеец.

Мама кивнула:

– Я горжусь тобой, сын мой. И отец бы гордился.

Осетр открыл было рот, чтобы сказать, что погибший артиллерийский офицер Воимир Приданников – вовсе не его отец. Но промолчал.

Сейчас это было абсолютно не важно.

А важно было подойти к матери, коснуться ее плеча, заглянуть в глаза. И обнаружить, что взгляд ее совсем не изменился. Именно так она смотрела на него, когда сажала к себе на колени.

– Я очень любил тебя, мама! И очень люблю! Мне жаль, что нам с тобой почти не пришлось жить вместе.

Мама взяла его за подбородок и посмотрела в глаза. Глубоко так посмотрела, словно нырнула. И не в глаза, а в речку. Но речки не было, были глаза.

И как только она могла там уместиться, такая большая в таких маленьких?

– Ах, сын мой! Жить вместе не всегда хорошо… И не всегда хорошо – жить вместе…

В глаза словно песком сыпануло, потекли слезы, и Осетр зажмурился.

А когда вновь обрел возможность видеть, мамы не было. Нигде. Ни внутри, ни снаружи. И Медвежьего Брода вокруг не было. И вообще ничего не было – только беспокойство и неуверенность.