Череп епископа - Александр Прозоров

Чаще всего рядом с воеводой находились Игорь Картышев и Сергей Малохин. Картышев, вроде, тоже латник толковый, но рассуждает чаще всего вслух. А вот Малохин, как показалось Семену, трусоват. Еще запомнился огромный Юра Симоненко. Иноземцы и так оказались почти все на голову выше отнюдь не маленького Зализы, но Симоненко возвышался даже над ними. Отложился в памяти голос девки в коротком красном сарафане — такой оглушающий, что отец Никодим поначалу ее едва не проклял. Но потом одумался, решив сей Божий дар в молитвенных песнопениях использовать.

Да и остальные показались нормальными воинами. Может, и странными иногда — но чужеземцы всегда странными кажутся. И уж никак не ожидал Зализа, что на отведенном им берегу реки иноземцы решатся основать монастырь.

О народившемся монастыре напоминало все: и общая трапезная, и отдельные кельи для жилья, и общие молитвы, и бдения при свете лучин, продолжающиеся еще долго после захода солнца. Да еще странное, бессмысленное поведение Росина, который перед ужином мелко-мелко резал стебельки обычной соломы, а потом весь вечер занимался тем, что простукивал получившуюся шелуху обухом топора на камне. Больше всего это напоминало взятый на себя бессмысленный обет — вроде ношения на голом теле власяницы или вериг. Зализа явственно предчувствовал, как через несколько лет поднявшаяся и окрепшая братия начнет прибирать к своим рукам окрестные земли — все монастыри всегда занимаются именно этим. Семен беспокоился, но даже поделиться опасением оказалось не с кем: измученный цельно дневным конным переходом Илья Анисимович после вечерней трапезы уснул сразу, как только увидел набитую ароматной крапивой подушку. Опричник, убедившись, что расседланным жеребцам насыпано вдосталь сена и стоят две бадейки теплой воды, вскоре присоединился к нему.

Поутру Зализа несколько успокоился: с первыми солнечными лучами поднялись только он с купцом Баженовым, да отец Никодим уже стоял в часовне перед распятием. Все иноземцы преспокойно спали, не выставив даже одного караульного. Хоть ворота заперли, и то ладно.

Пользуясь неожиданной свободой, два сотоварища прошлись по крепостице, осматривая, что и как успели тут сделать новые хозяева.

Первое впечатление оказалось довольно удручающим. Построить сами иноземцы ничего толком не смогли. Дома и подворье выглядело в точности так, как поставили его собранные с окрестных бояр смерды. Разве только, травы хозяева все-таки накосили и забили ею сеновалы всех трех домов. Для нормального хозяйства его, конечно, было маловато, но скотины в Кауште не имелось. Посреди двора, стоял толстостенный железный котел, в котором здешний воевода замочил перетертую в совершеннейшую труху солому. Получившуюся баланду за ночь сморозило в единый кусок льда.

— Может, им уже есть нечего, Семен Прокофьевич? — высказал свое мнение Баженов. — Вот солому в кашу и перетирают.

— Мало тут ее на всех, Илья Анисимович, — отрицательно покачал головой Зализа, отворяя ворота.

На улице лежал тонким слоем — в два пальца, не больше, первый чистый, снег. Словно зима отсыпала немного на пробу: растает или нет? Суйда затянулась от берега тонкой прозрачной коркой, и только на стремнине оставались незакрытыми несколько полыней, течение в которых оказалось слишком сильным. В сотне шагов от селения, на самом берегу, стояло две постройки весьма нищенского вида: вкопанные вертикально неокоренные стволы, в пазы которых были вставлены заменяющие нормальные стены жерди. Из жердей же была сделана и крыша, заваленная лапником.

— Даже дранки настрогать не смогли, — укоризненно причмокнул опричник.

— Тут печь стоит, — заглянул внутрь купец. — Стены толстые… Они, Семен Прокофьевич, пожар в доме устроить боятся, вот мастерскую вдаль и отнесли. Сарайка такая сгорит, и не жалко. За день новую срубить можно. Печь огня-пожара не боится. Вот только зимой они в этом шалаше померзнут, никакой очаг не спасет.

Семен вошел внутрь, пригибаясь из-за свисающих через широкие щели с потолка ветвей, потрогал печь:

— Горячая.

— Смотри, Семен Прокофьевич, — поднял купец с пола серо-бурый продолговатый осколок. — Никак стекло?

Стекло имело такой же неопрятный, неряшливый вид, как и все кругом — но тем не менее этот глянцево блестящий камушек ничем иным, кроме стекла, быть не мог!

— С Европы они пришли, — уверенно сказал Баженов, бросая находку обратно на пол. — Там тоже все грязное, вонючее, немытое — но посередь этого тоже, ако яхонт, то и дело красота разительная блеснет.

— Ценным сие стекло ты сочтешь, Илья Анисимович?

— Они его сами ценным не сочли, — усмехнулся в бороду купец. — Иначе бросать, ако мусор негодный, не стали бы. Испросить селян твоих потребно, не скрывают ли в загашниках товар более лепый да цветной.

Со стороны крепостицы уже слышались голоса. Купец и опричник увидели местного воеводу, волокущего свой котел к присыпанному снегом кострищу.

— Доброе утро, — кивнул им Росин и извиняющимся тоном добавил: — Вот, с кухни прогнали. Говорят и так места мало.

Костя поставил котел на вкопанные в землю валуны, из соседнего сарая принес несколько толстых поленьев, обложил их мелким хворостом, снизу подсунул бересту. Достал из кармана маленький предмет, похожий на кастет без зубьев, посмотрел на свет:

— Эх, газа совсем мало осталось, — потом склонился у костра. Послышалось тихое шуршание, и через минуту сухая береста стала изгибаться от жара расползающегося огня.

— Вот так, — выпрямился Росин, заглянул в котел. — Скоро оттает. Рыбного клея добавить надо, я тут из костей наварил пару дней назад. Нашел конский хвост: у соседей на часы выменял. Батарейки все равно сели, а им браслет понравился.

Гости переглянулись, и во взглядах их читалась одна и та же мысль: местный воевода тронулся умом.

Питались иноземцы скудно, мясом с грибами, да жаренной рыбой, вместо сыта или сбитеня пили заваренную с брусничными листьями воду — но нищеты своей не чувствовали, смеялись, громко переговаривались и радовались подаренным им овчинным тулупам и армякам. Хотя, в хороший мороз и каракуль соболем покажется.

Зализа подождал, пока воевода распределит своих людей на работы — в основном назначались работы по проверке силков и заготовке дров, после чего поинтересовался:

— Так что, Константин Алексеевич, стекло свое сварил? Я ужо и покупателя привел.

— Ну, не знаю, — прикусил губу Росин. — Что скажешь, Саш? Стекло твое можно уже показывать?

— Дрянь пока получается, — пожал плечами Качин. — Я все-таки инструментальщик, а не стеклодув. Но кое-что можно и показать.

Они все вместе вышли со двора и направились к сараям. Огонь под Костиным котлом уже еле тлел, и председатель клуба торопливо кинулся подбрасывать дрова, а все остальные свернули в жердяную хибару. Как оказалось, печь здесь уже растопили. Юра Симоненко старательно работал мехами, вдувая сквозь оставленное в стене отверстие свежий воздух, а молодой отрок, имени которого Зализа не знал, что-то шуровал внутри топки с помощью длинной железной палки.