Череп епископа - Александр Прозоров

— Это еще зачем? — удивился купец. — В окно бычий пузырь воткнуть можно. Али слюду, коли мошна не тонка. А этакую-то драгоценность зачем наружу выставлять?

— Стекло драгоценно, пока его мало, — улыбнулся Росин. — А если хорошо производство наладить, так дешевле овчины станет. К тому же через него, не то что через слюду, на улицу спокойно смотреть можно. Не надо в холод наружу выскакивать, если увидеть чего захотелось.

— Какой же с него барыш, с дешевого-то?

— Так окон, Илья Анисимович, на Руси столько, что ими всю Европу в восемь слоев выстелить можно. Отсюда и барыш будет. Не с цены, с оборота.

Купец опять раздраженно подергал себя за бороду, и неожиданно спросил:

— А что у тебя там, под камнями, Константин Алексеевич?

— Пока не знаю, — пожал плечами Костя. — Попробовать хотел. Ну, да сейчас узнаем. Юра, давай снимать.

Вдвоем они сняли и вынесли на улицу валуны, после чего Росин осторожно откинул слой брезента и осторожно снял влажный, гибкий желтоватый прямоугольник. Тихонько покачал в воздухе и с восторгом прошептал:

— Не рвется… — а потом небрежным движением уложил его на доску перед еле тлеющим очагом: — Подсохнуть ему еще надо.

Руководитель клуба принялся дальше разбирать брезентовые складки, снимая листы и раздавая их помощникам:

— Развешивайте их, где получится. Об этом этапе я как-то не подумал.

Баженов склонился над первым, кинутым на доску листком, ковырнул его пальцем, и тут купца осенило:

— Бумага!

— Бумага, конечно, дрянь, — преувеличенно небрежным тоном ответил Костя. — Я на пробу попытался сделать, получится или не получится. Настоящую, белую бумагу из льняного да хлопкового тряпья делать положено. Из одежды изношенной, с известью проваренной. И под прессом не брезентом прокладывать, а тонким войлоком. И прижимать не камнями, а хорошим железным воротом. А на соломенной бумаге только газеты печатать можно, да сало в нее заворачивать.

— Бумага, — восхищенно повторил купец. — Из соломы… И что ты теперь делать собираешься, боярин?

— Мы так прикидывали, — зачесал в затылке Росин. — Поначалу всякие безделушки из стекла делать и продавать. Если нормальные огнеупорные тигели добыть, то таких ваз Кашин по десятку в день лепить может. Со стеклом проще всего, для него только уголь да песок нужны. Как с деньгами полегче станет, будем бумагу делать. Для нее уже тряпье собирать надо, хоть какую-то копейку, но за него заплатить. А еще лучше, мельницу поставить, чтобы она тряпье молола, а не вручную перетирать. Ну, как с ситами работать, вы видели. Если их двадцать, а не одни использовать, то по пачке-другой бумаги в день делать можно. Правда, для мельницы жернова купить потребуется, барабаны с ножами, плотников нанять. Ну, а потом пороховую мельницу думаем поставить. Есть у нас один мастер. Но это еще дороже получится. Для пороха серу возить придется, китайский снег в округе собирать.

— Пороховую мельницу? — навострив уши, подошел ближе опричник, и рука его привычно легла на рукоять, сабли. — На то разрешение Стрелецкого приказа требуется. Дьяк приказной качество его оценить должен, и для пушкарских нужд использовать разрешить.

— Разрешит, — пообещал купец, не без удивления оглянувшись на государева человека.

— Послушайте, Семен Прокофьевич, — вскинул указательный палец Росин. — Вы ведь боярин? У вас родовой герб есть?

— Это зачем? — нахмурился Зализа.

— От этой сетки, — указал на сито Костя, — на бумаге следы остаются. Сеточка. И следы эти дальнейшей обработкой уже не удалить. Если в сито герб вплести, то он на каждом листке отпечатается. Будет фирменный знак на бумаге.

— Нет у меня герба, — покачал головой опричник.

— Ну, тогда можно просто имя и фамилию, — и Росин нарисовал пальцем в воздухе две змейки.

— Ты, Константин Алексеевич, я вижу, человек мастеровой, — купец взял руководителя клуба под локоток. — Плохого товара не сделаешь. Потому предлагаю тебе долго капитала не копить, а мельницы ставить сразу, сейчас. — Баженов извлек из-за пояса кожаный кошель и вложил его в руку Росину.

— Но только уговор: торговлю вести через меня, и ни через кого более!

Костя взвесил кошель в руке, усмехнулся и вернул его обратно:

— Зачем мне здесь золото, Илья Анисимович?

— Как зачем? — опешил купец. — Строиться!

— Так чтобы строиться, не золото нужно, — рассмеялся руководитель клуба. — Жернова нужны, волос конский, гвозди, скобы; Саше для работы со стеклом ножницы длинные нужны, щипцы, горшки крепкие, зажимы всякие. Плотники нужны для работы. Если бумагой и стеклом заниматься — в лес ходить некому будет. Значит, крупа нам нужна, мясо, птица на прокорм. Где я все это здесь возьму? Хоть за золото, хоть за серебро.

— Ага, — успокоился Баженов. — Это ты правильно сказал, Константин Алексеевич, это я по опыту лучше сам задешево куплю. Потом за все сквитаемся, когда мануфактуру пустишь. А пороховую мельницу Семен Прокофьевич тоже разрешит, не беспокойся.

— То не к спеху, — тоном знающего человека ответил Росин. — Пороховую мельницу зимой все равно запускать нельзя. Мякоть мерзнуть станет.

* * *

Опричник Семен Зализа и купец Илья Баженов выехали из Каушты с первыми солнечными лучами, не дожидаясь утренней трапезы и окончания молитвы. Провожали их руководитель клуба «Черный Шатун» Константин Росин, Игорь Картышев и инструментальщик «Опытного завода», ставший лучшим стекольщиком Ижорского погоста — за неимением других — Александр Качин.

— Готов об заклад побиться, — усмехнулся Качин, — они там обсуждают, как наше стекло, бумагу и порох лучше всего поделить. А мы потом простыми нищими работягами останемся.

— Тут ты не прав, — покачал головой Росин. — Главная ценность ведь не в твоей печи, не в моей бумаге, не в серегиной идее скрывается. Главная ценность вот здесь! — Костя постучал себя по лбу. — В наших головах. И никуда они от нас не денутся. Выплатят и сделают все, что мы пожелаем.

— Угу, — с некоторым сомнением откликнулся Саша. — Скажут, что мы рабы крепостные, и все.

— Не скажут, — покачал головой Картышев. — Пока во время Великой Смуты западная демократия на Русь не пришла, про рабство здесь вообще не знали. А до Смуты еще пятьдесят лет. Мы, скорее всего, и не доживем. Странная зависимость, кстати, получается, Все известные демократии всегда на рабский труд опираются. Древняя Греция, Новгород, просвещенная Европа. А диктатура почему-то основывается на свободном труде. Например, московская монархия, со свободы крестьян начинавшая, спустя двести лет после Смуты ее опять добровольно восстановила. Не уживается как-то деспотизм с рабством в одном сосуде, как ни запихивай.

— А как же США? — повернулся к нему Качин. — Самая демократическая страна.

— Угу, — кивнул Игорь. — Которая начинала с торговли неграми, а сейчас считает изгоями сотни тысяч эмигрантов на своей земле, не платит им за труд почти ничего и угрожает выслать назад, если они не станут работать задарма…