Когда наступит вчера - Владимир Свержин

– Вавила Несусветович. Батька мой, стало быть, свет нес, – оглушенно пролепетал счастливец, кажется, готовый разрыдаться, точно голливудская дива при вручении «Оскара». – Не подведу! Жизнь положу! Детям заповедаю!

Я благосклонно кивнул, давая понять, что обещание принято.

– А вы, стало быть, для начала в том Уряде будете стольниками. – Насколько я помнил здешнюю систему, стоящий передо мной рядовой и сержантский состав был произведен мною примерно этак в капитаны, а может, даже и майоры. – За верную службу мы и впредь намерены жаловать, за кривду же – карать без всякого сожаления.

– Ура-а! – донеслось из строя. – Даешь! Любо! Любо!

– Да где ж хвостней-то набрать на мзду, на стольника-то? – перебивая восторженные крики, донесся неуверенный голос одного из всадников.

– Не суетись, брателла! – выступил вперед Ратников. – Всё чисто в кредит. В рассрочку, на двадцать лет без процентов!

– Любо! Любо! Любо!!! – взорвался потрясенный неслыханной щедростью строй. – Даешь Уряд Нежданных Дел! Да здравствует И.О. Великий!

Мы ждали возвращения разведки из разбойничьего замка. Золотой запас новой власти, как чемодан без ручки, заметно снижал маневренность нашего отряда, а потому, рассеянно слушая повествование нового урядника, я ломал себе голову, куда припрятать нежданно свалившееся на нас сокровище. Вопрос толмачу был поставлен простой, чтобы не сказать банальный. Задавая его свидетелю, оперативник редко надеется услышать в ответ что-нибудь внятное. «Последнее время, перед совершенным преступлением, не заметили ли вы чего-нибудь необычного? Может, были какие-то угрозы, слежка?..» Уж не знаю, на счастье или несчастье, но мой собеседник был наполнен свежими новостями, как зона Персидского залива нефтью. Проникнутый важностью первого задания, он рассказывал полно и чистосердечно обо всём, что знал, слышал или же только догадывался.

Вначале я слушал внимательно, стараясь вычленить зерна драгоценной информации из несмолкаемой трескотни радостного Несусветовича, затем расслабился, выставив, точно невод для золотой рыбки, профессиональный навык сработки на ключевые слова.

– …Притаился король Барсиад за кустом и ну ждать. Ждал, ждал – едва не уснул. И точно: только-только луна над самой маковкой его зависла – лес вокруг будто пожаром объяло. Прилетает откуда ни возьмись птица-небылица, лицом – девица, хвостом – зарница.

– Че там про «Зарницу»? – вмешался заинтересованный последними словами Вадюня. – Мы тоже когда-то с деревяхами по лесу бегали, флаг искали. В натуре прикольно!

Сбитый с темпа, рассказчик задумчиво уставился на И.О. государя, силясь проникнуть в глубокий смысл услышанного.

– Это о другом, – заверил я. – Продолжай, пожалуйста.

– Так вот, села та птица на камень и давай мед с него слизывать. А от хвоста ее сияние такое, что нить в игольное ушко без труда вдеть можно. Вот угощается она медком, тут король Барсиад из-за куста – шасть! Хвать ее, затейницу, за тело девичье, повыше хвоста, и ну кричать: «Ага! Попался, голос чужеродный. Не будешь более супротив меня народ мутить»!

При этих словах я невольно включился и стал вслушиваться в рассказ толмача.

– Птица-небылица крылами хлопает, а от камня оторваться не может. Лапки-то глубоко в меду увязли! Да и государь наш – хват! Прижал к себе вещунью – поди тут взлети! Ну, она тут, ясное дело, взмолилась. Мол, отпусти, мудрый государь, что с меня, птицы, взять? Плету себе всяку теребень ради красного словца, не хуже Переплутня. Пусти, говорит, на волю. В плену у тебя захирею и песни петь не стану. А вот коли дашь мне свободу – одарю тебя пером из своего хвоста. А за сладкое угощение поклянусь более рта супротив тебя не открывать!

Ну, Барсиад-то, известно дело, сердцем мягок, и хоть голос-то чужеродный уже до печенок его допек, но печенью он как раз крепок да велик. «Ладно, – говорит, – лети отсюда к своей матери. Перо, так и быть, оставь – я им шляпу украшу». А она ему в ответ: «Перо мое не простое, а чудодейное! Не зря ж я всё-таки птица-небылица! Если на какого вражину им махнуть, то будь он хоть трижды злыднем – враз станет добрым да ласковым».

– Угу. – Я вновь впал в задумчивость. – Значит, так оно всё и было.

– Еще бы не так! – гордо расправил плечи урядник Нежданных Дел. – Да об том, почитай, вся Субурбания шумела! Нешто не слыхали?

– Мы в Кроменце по делам были, – скупо отозвался я. – А кроме птицы-небылицы с ее оперением здесь о чем-нибудь говорили?

– Так ведь это ж еще не конец! – обнадежил толмач. – Решил король то перышко при случае на ком-нибудь испытать. А тут как раз и возможность представилась. В землях кобольдов лютовал злой разбойник Ян, Кукуев сын. Никому проходу не давал! Правый, виноватый – всяк ему хвостни в мошну клал, дабы голову сберечь! Он другого атамана, который в Лужанских степях озоровал, со всей его ватагой жизни лишил за то, что под ним ходить не хотели. Хотя те, развей Нычка их имена по ветру, тоже не совсем праведники были.

Стоны народные аж в Елдин, до дворца самого доносились. Взял тогда король Барсиад крепкую рать да поехал искать супостата. Долго ли, коротко, а всё ж свиделись они во чистом поле. Кукуев-то сын государя не убоялся, за кистень схватился, а тот его перышком так – вжик-вжик крест-накоест! Похерил[19], одним словом. И глядь – впрямь чудо свершилось! Стоял пред ним упырь лихой, видом дикий, нравом жуткий, а тут вмиг обернулся в доброго молодца, да такого славного и пригожего, что и глаз не отвести! А доброты в нем – по всей Субурбании обыщись, а добрее не сыщешь! В общем, стал он с той поры государевым наушником.

– Кем? – неуверенно переспросил я.

– Наушником. На ушко государю волю Нычкину растолковывал, ибо умом зело велик оказался. Всё вокруг себя зрил и разумел! А за нрав его кроткий, за слова ласковые величали его уже почтительно: не Кукуев сын, а Ян Кукуевич. Правда, люди бают, поколачивал он некоторых. Даже, сказывают, и каанам кулака в рыло совал. Ну, так оно как же без этого! Всё едино, душою чист! Ну да, видать, с остальными сгинул.

– Стоп! – Я оборвал плавную речь толмача. – Вадим, ты слышал?

– Про наушники? – с неохотой уточнил Злой Бодун.

– Не цепляйся к словам. Бывший разбойник из страны кобольдов, толкующий волю Нычки его величеству!

– Оба-на! – Исполняющий обязанности государя немилосердно хлопнул себя по лбу мощной дланью. – Приплыли!

Донесение вернувшейся разведки не обрадовало. Хотя, если вдуматься, не то чтобы огорчило, скорее озадачило. Во-первых, за распахнутыми крепостными воротами не сыскалось ни единой живой души. Во-вторых, там были обнаружены неживые души – забитые кольями трупы романтиков с большой дороги, судя по позам, не оказавших убийцам серьезного сопротивления. В-третьих, на стене донжона виднелась странного начертания эмблема, похожая на перевернутую пятилучевую звезду со вписанной козлиной головой.