Будем жить! - Сергей Калашников

В общем, в Москве начался сначала бардак, а потом голод, и, когда в тамошнем торговом представительстве Спасска начали бесплатно раздавать продукты, то пытавшихся помешать этому дружинников местного князя били уже не солдаты из охраны представительства, а москвичи. После чего продовольственная помощь была временно прекращена. Ненадолго, всего лишь до того момента, пока самые главные должники расплатятся по своим обязательствам. А это князь, несколько купцов и московский архиерей. В результате князь, не дожидаясь, пока голодные москвичи с дубьем доберутся уже до него, пошел на переговоры со Спасском. После которых он продолжал оставаться на своем месте и при том же титуле. Как раз в это время в Спасске отдал богу душу давно хворающий Глеб Ярославович, и княжий посох в полном соответствии с заветами предков достался его старшему сыну, Мефодию. Но реальной власти у обоих князей хватало только на выбор — сразу во всем соглашаться с Председателем Княжеского Совета Игорем Глебовичем, или же делать это после получасового раздумья. И московский архиерей получил повышение, став епископом, но теперь и над московским, и над спасским владыками стоял Генеральный Епископ Единой Православной церкви земли русичей отец Феодосий. После чего продовольственная помощь продолжилась, однако теперь уже за деньги, но очень небольшие по московским меркам. В общем, примерно за полгода вся лишняя денежная масса из Москвы была выкачана, и Спасск убрал заставы с перевала и от выхода из соединяющей долину с материком пещеры, объявив полную свободу передвижения по земле русичей.

Через четыре часа «восьмерка», немного покружив по Сонково, подъехала к небольшому дому в конце улицы 8-го марта. Во дворе стоял «жигуль», а из-под него торчали ноги. Патрик и старшина вылезли из машины. Ноги тоже зашевелились, и из-под «жигуля» вылез парень лет двадцати пяти.

— Вы к кому? — поинтересовался он у приезжих.

— Нина Алексеевна дома? — задал встречный вопрос старшина.

— Да, а зачем она вам?

— Да сын я ее! — отмахнулся Малой, делая шаг к крыльцу. Но с него уже спускалась невысокая худенькая старушка.

Пару минут послушав бессвязные «Слава, сынок!», «Мама!» и убедившись, что предусмотрительно вынутая из багажника аптечка не понадобится, Патрик подошел к парню.

— Так это что, не тот сын, который Василий из Питера, а Вячеслав, который давно пропал? — в некотором обалдении спросил парень. — Вот хорошо, а то я уже расстроился — да как же ему морду-то бить, такому лбу!

— Ну да, — кивнул Патрик, — сначала пропал, а теперь нашелся. Бывает. А вы кто такой и чем вам так не нравится брат моего друга?

— Я у Нины Алексеевны квартирант, Михаил Сергачев меня зовут. А не нравится мне то, что Василий этот — сволочь, хоть я его ни разу и не видел! Бог с ним, что мог бы мать в Питер забрать, старая она уже, воды принести и то трудно, не говоря уж дров там наколоть или огород вскопать. Тесно ему, видите ли, в четырехкомнатной квартире, у него сын студент. И мало того, что этот гад денег матери не шлет. Недавно вообще письмо прислал, что кризис, мол, и у него начались финансовые трудности. И Нина Алексеевна, добрая душа, ему теперь половину своей пенсии посылает! Тьфу, да и только. Что они там, в столицах, все такие?

— Не думаю, — пожал плечами Патрик. — Слава, например, тоже почти все это время жил в столице, правда, не в Москве и не в Питере. В очень далекой столице, нельзя даже было весточку послать.

— В каком-нибудь Гондурасе? — догадался квартирант.

— Почти.

— Андрюха, — вновь показался на крыльце старшина, — да что ты там застрял, как неродной! Иди в дом, стол накрывать будем. Михаил, спасибо вам за заботу о маме, и тоже заходите, не откажитесь поприсутствовать на нашем празднике.

А через день «восьмерка», покинувшая Сонково и направившаяся в сторону Бежецка и далее к Сергиевому Посаду, везла уже двух пассажиров, не считая водителя.