Голоса в ночи - Эрин Хантер

Воробей собирал рассыпанные по полу травы. Какой нелепый расход драгоценных лекарств! Он, разумеется, потратил на Львиносвета самые простые травы, но с началом снегопадов даже обычной крапивы не доищешься! Вчера Яролика и Лисохвост убили полдня на поиски лекарственных трав, и только к ночи смогли принести в лагерь по несколько стебельков тимьяна и просвирника. Воробью не хотелось даже думать о том, что ждет их впереди.

— Милли!

Радостное мяуканье Иглогривки вывело Воробья из задумчивости. Он сглотнул голодную слюну, почуяв запах свежей мыши.

— Сколько тебе повторять, — раздался капризный голосок Иглогривки, — я не хочу есть!

Мили принялась рвать мышку.

— Ну, скушай хоть кусочек!

— Не хочу, — фыркнула Иглогривка.

— Ну, хотя бы капельку, ради мамы, — умоляла Милли.

— Не хочу есть, я не голодна!

Воробей подошел к гнездышку больной. Дотронулся носом до щеки Иглогривки. Шерсть у нее была влажная, но не горячая. Значит, жара нет. Он проник в ее чувства — там все было в смятении, вина, стыд и горечь мешались друг с другом.

— У нее снова началось воспаление в груди? — в страхе прошептала Милли.

— Оставь мне еду, — сказал Воробей. — Чуть попозже я осмотрю ее еще разок и попробую уговорить поесть.

Милли не тронулась с места.

— Я хочу знать, что с моей дочерью! Она больна?

— Возвращайся в лагерь, — прошипел Воробей, чувствовавший, что выяснить причину дурного настроения Иглогривки будет гораздо проще без назойливой заботливости Милли. — Мне нужно как следует осмотреть ее.

Милли заколебалась.

— Я немедленно сообщу тебе, как только что-то выясню, — пообещал Воробей. Милли, наконец, направилась к выходу, но в каждом ее шаге чувствовалась каменная тяжесть сомнения.

— Ну почему она постоянно допекает меня своей заботой? — прошипела Иглогривка, как только ежевика перестала колыхаться за спиной у Милли.

— А ты не догадываешься? — буркнул Воробей. Он наклонился над больной и принюхался к ее дыханию. Оно было свежим и чистым. Никаких следов заражения. Воробей положил лапу на грудь Иглогривки. — Ну-ка, вдохни и выдохни изо всех сил. — Нет, дыхание его пациентки было глубоким и чистым, без хрипов.

— Значит, аппетит пропал? — спросил Воробей. Ее чувства были открыты ему, словно озаренная солнцем поляна посреди леса. Он чувствовал упрямство, стягивавшее ее шкуру, и одновременно — лютый голод, когтивший пустой живот.

— Пропал!

— Врушка.

— Ч-что?!

Воробей ощутил ее изумление.

— Ты можешь сколько угодно дурачить Милли, но меня не проведешь. Тебе не стыдно заставлять мать сходить с ума от тревоги только из-за того, что ты вдруг вообразила себя недостойной есть то, что поймано другими? По-моему, ты поступаешь глупо и жестоко, вот и все.

— О чем ты говоришь? — пролепетала Иглогривка, обдав его раскаленной волной смущения.

Воробей заговорил мягче.

— Я знаю, ты считаешь, будто это справедливо, — он присел рядом с ней. — Но все не так просто.

Иглогривка отвернулась.

— Я не охочусь. Значит, не должна есть.