Закон Ордена - Петр Гурский

И снова тот сон наяву. Над башней распростерты драконьи крылья. Они мощно гонят воздух, вздымают клубы пыли.

Перед ним когда-то красивое, а теперь перекошенное от ненависти лицо старой сагини.

– Кладия, он – никто. Поняла?

– Мама, я его люблю.

Лицо Кладии. Лицо ее матери. Все пропадает в пыли.

– Ты придешь? Я буду ждать, – говорит Кладия.

Он не пришел. Качая головой, над ним склонился старый маг.

– Он пробовал отравиться, – сказал маг – будто забыл, что сам и предложил вытяжку из шарета.

Она казалась такой красивой, когда пообещала, что будет ждать.

– Он пробовал отравиться, – говорил маг, а слова умирали, растягивались, мерзли, пройдя колодец памяти.

Дракон колышется, мерцает в потоках тепла. Его каменные шпоры величиной с людскую голову.

– Мама, я люблю его.

– Так и запрем тебя в башне.

Скрипит стальная дверь, кричит Кладия. В клубах пыли дракон поднимается в воздух. Его крылья огромны. Они заслоняют солнце.

В башне снова появляется узник. А дракон выжигает землю вокруг.

Потом перед глазами – бутылка водки.

– Поговорим? – предлагает ей Кестель.

Он вынырнул из мертвящей дремы. В комнате было темно. Он зажег свечу и вышел на деревянный балкон. Наверху по-прежнему была ночь. В подземельях ночь была всегда. Письмоводительница сказала бы, что сейчас «ночная пора». Может, оно и вправду имеет значение.

Кестель не знал, что поделать с собой. Он не хотел оставаться в одиночестве. Потому он вернулся в номер и открыл шимскар.

Кестель не ощутил ничего, кроме усталости. Да он и никогда не ощущал ничего иного, когда глядел на амулет. Кестель никогда не позволял себе большего. Тоска терзала невыносимо.

Кладия на рисунке выглядела именно такой, какой ее помнил Кестель. А может, он уже и не помнил, а лицо с амулета вытеснило воспоминания? Кладия уже столько времени в заточении и, наверное, уже потеряла всякую надежду. Говорят, что башня сильно меняет женщин: усеивает лицо морщинами, кривит горечью губы, заставляет глаза поблекнуть, а тело – увянуть.

Но Кестелю было все равно.

Он хотел почувствовать ее рядом – дотронуться, ощутить запах, рассказать ей про все и смотреть на то, как она слушает. Он хотел слушать то, как она говорит, и держать ее ладони в своих. Он хотел ее такой, какой помнил, либо такой, какой она стала, – все равно. Он хотел Кладию – ее и только ее.

Скрутило желудок. Кестель стиснул ладонь на медальоне. Всего лишь шимскар, возвращающий силы. Кестель бросил его в мешок. Кестель хотел женщину – хотел ощутить ее запах и вкус.

Кестель сошел вниз. Коридорный поклонился – как обычно для таких типов, подобострастно и чуточку нагло. Дежурил не тот тип, кто был прошлой ночью, но все равно он выглядел фамильярным нахалом.

– Господину угодно чего-нибудь?

– Женщину.

– Особые предпочтения?

– Я хочу, чтобы она была доброй.

– Доброй? – выщерив в улыбке зубы, повторил коридорный.

– Да. Не вульгарной бездушной курвой, а доброй и деликатной.

Кестеля начала злить ухмылка коридорного, но тот вовремя сориентировался.

– Именно такая и будет, – почтительно заверил он. – Я пришлю ее вам через десять минут. Стоимость будет включена в счет. Если вы захотите, можете добавить ей сами.

Кестель поднялся к себе и, дожидаясь, встал у окна. Он уже решил, что сейчас спустится и открутит коридорному голову, как пришла женщина.

– Можно мне? – тихо и робко спросила она.

Кестеля бросило в дрожь.

Она была красивой. Быть может, хотела что-нибудь рассказать, показать, насколько она добрая, но не успела – Кестель сразу принялся раздевать ее.

Когда она ушла, сжимая в ладони половину золотой монеты, Кестель, наконец, по-настоящему уснул. Женщина была красивая… гибкая… и дорогая. Он об это узнал назавтра, проверяя свой счет.

И да, была доброй.

Подарила немного сна.

Самую малость.

Но хватило и этого.

^– Я должна была. Попросту должна, – сказала Виана.