Стальной Лабиринт - Александр Зорич

— Ну и танки нам подогнали… Хрустальные! — пошутил бывалый мехвод Григорян.

Слетев с иронических уст Григоряна, слово «хрустальный» необычайно распространилось. Растова вызвал командир батальона Зуев.

Комбат орал так, что Растов подумал, у того пуп сейчас порвется…

— Что у тебя там за настроения в роте, Растов?!! У вас там что, одни очернители и предатели собрались?!! Докладывают: ругают матчасть! Саботируют приказы!! Переломали все дорогостоящие машины!!!

— Что значит «переломали»? — вступился за своих Растов. — Делаем все, как написано в руководстве. Не отступаем от него ни на йоту, я сам слежу! Фильтры вовремя меняем, за температурой следим… А то, что ресурс у Т-14 в четыре раза меньше, чем люди привыкли по «тэ десятым», так это научный факт! Им трудно объяснить, почему новое хуже старого!

— Что значит «хуже»?! — взвился Зуев. — Да эти танки — реально чудо! У них самая высокая скорость по пересеченке из всех бронемашин вообще! Они защищенные что трындец!! Они, в конце концов, красивые, хоть на открытку!!!

— Так точно, товарищ майор! Красивые, хоть на открытку!

Спорить с начальством — все равно что справлять малую нужду против ветра. В минусах только ты сам. Всегда.

— Ну и второе, — сказал Зуев, внезапно сбавив тон. — Из штаба дивизии пришел приказ. Ты произведен в майоры. Поздравляю.

Конечно, командование знало о проблемах Т-14 куда больше Растова и Зуева.

Ни для кого в Главном Бронетанковом Управлении не было секретом, что ресурс двигателя МТД-5 составляет разнесчастных 40 моточасов.

Однако маршал Плиев самоотверженно возражал против того, чтобы экономить этот ресурс на этапе обучения экипажей.

Опытнейший танкист, получивший боевое крещение за рычагами древней бронемашины «Тарбаган» в горниле засекреченного конфликта РК-25, маршал знал: полк, идущий в бой на неосвоенной технике, — это толпа смертников, оседлавшая гору баснословно дорогого металлолома.

Вот поэтому синайская эпопея 12-го тяжелого танкового полка была распланирована с нечеловеческой интенсивностью. И именно поэтому «Андромеды» доставили новые, в заводской упаковке двигатели МТД-5 прямым рейсом из Харькова на следующее же утро после эмоционального разговора Зуева с Растовым.

Монтируя новую игрушку, мичман Игневич радовался как дитя.

— Вот! Вот! Глядите, товарищ капитан… Виноват, майор! — Игневич тыкал черным пальцем в сплетение сияющих маслопроводов. — Это уже новое, усовершенствованное изделие! Вот сюда, — Игневич запустил руку в двигатель по локоть, похлопав ладонью снизу по чему-то невидимому, — они добавили два пневмомолотка. Спросите: зачем? Ну, спросите!

Растов поглядел на мичмана почти с нежностью.

— Зачем?

— А затем! Затем, что сквозь все пустынные воздухофильтры двигатель нагребает пыль! Чемоданами! А пыль — это твердые частицы. Они спекаются кожухом на лопатках турбины. Двигатель накрывается звездой. А у этого все учтено! При запуске молотки выбивают длинную дробь… Сбивают нагар… И все! Вуаля!

— Слышно?

— Что слышно? — испуганно переспросил Игневич.

— Ну, дробь эту… Длинную?

— Слышно, конечно. Если в правильный момент вот сюда, — Игневич любовно положил руку на корпус, — ухо приложить.

Растов боялся, что их будут учить чему-то еще и еще. Выкатают ресурс и этих, новых, двигателей. Снова примутся орать и требовать. Танкисты окончательно озвереют от ожидания непонятно чего…

А он уже не мог учиться. Душа просила того, ради чего, собственно, учатся.

Дела. Боя.

Но в высших сферах уже вызрели планы.

Люксоген уже был закачан в танки двухсот кораблей Второго и Главного Ударных флотов. В наглухо засекреченной межзвездной дали выросла оперативная база «Цитадель». А шесть лучших дивизий, доукомплектованных техникой и личным составом до полного штата, изготовились к крупнейшей десантной операции в истории России.

Поэтому на новых двигателях рота Растова прошла по Синаю всего два часа. А потом их всех загнали на МАЗ-800 и повезли на космодром Святой Екатерины, что располагался у подножия горы Джебель Муса.

— Эх, красотища какая, — сказал Игневич, созерцая, как над бархатно-синими горами занимается нежный, словно перси восточной гурии, рассвет. — Даже жалко улетать.

— Побойся Бога, мичман, — заныл Помор. — Через час солнце встанет, и снова начнется этот ад, снова как на сковородке…

Игневич аристократично подернул плечом.

— Ты так говоришь, будто знаешь, куда нас перебрасывают. Кто тебе сказал, что там, в месте назначения, климат будет лучше, чем здесь?

За Помора ответил Кобылин.

— У меня лично сомнений нет: высадят нас на Паркиду. Там, если верить справочникам, жарче плюс тридцати не бывает даже на экваторе… И это обнадеживает!

— Но пустыня же все равно? — Помор был непоколебим в своем пессимизме.

— Пустыня, да. Но жариться мы там не будем!

— Тогда зачем нас так мучают? Могли бы по Калмыкии спокойно кататься! Там попрохладней.

— А это все потому, лейтенант, — сказал материализовавшийся из ниоткуда Растов, расплываясь в плотоядной ухмылке, — что боец должен начальства бояться больше, чем неприятеля.

— Это садомазохизм, — проворчал Помор.

— Садомазохизм — в Европейской Директории. У нас это называется — «армия».