Голодная бездна - Карина Демина

Хорошо, что Тельма не красится.

И платьев избегает.

– Я не с вами разговариваю. Или молчите, или… – Мэйнфорд махнул рукой на ленту. – Будете ждать там.

Женщины оскорбленно поджали губы. И жаловаться станут. На грубость. На полицейский произвол. На оскорбительное поведение и так далее…

Ну их…

Зато мальчишки смотрели на Мэйнфорда едва ли не с восхищением.

А история простая. И глупо было надеяться вытащить из нее хоть что-то. Двое приятелей. Родительский запрет. И манящая близость реки. Тайный сговор. Побег. Несостоявшаяся рыбалка.

– Ее к берегу прибило, – сказал старший с виду парень. Он был белобрыс, конопат и вид имел донельзя деловитый. – Мы сразу поняли, что чегой-то не так.

– Ага, – поддержал его второй.

Тоже конопатый, но стриженный так коротко, что цвет его волос не представлялось возможным различить.

– Сюда всегда чего-то прибивает… – старший мазнул рукавом по носу. – В прошлом-то месяце дохлую собаку… а теперь вот трупяка.

– Ага.

– Ее за коряжину зацепило. Там под водою коряжины старые…

– Ага.

– Ну и пакет порвался, значится… я гляжу, что рука из воды торчит. Белая… вот…

– Ага.

– Тут и вперлось, что надобно полицию звать.

– Ага…

– Мы и сбегали скоренько к телефону… там, правда, дядька слухать не хотел, – пожаловался пацаненок, шмыгнув носом. – Уши ободрать грозился.

– Не обдерет, – пообещал Мэйнфорд. – Что ж… спасибо за гражданскую сознательность.

Пацан важно кивнул, а его приятель расплылся в счастливой улыбке. Ну хоть кому-то хорошо. Честно говоря, пацанам этим, для которых найденный на берегу труп был всего-навсего приключением, Мэйнфорд завидовал.

– Видеть вы ничего не видели?

– Так чего тут увидишь? – удивился старший. – Дорога-то старая, только третий маршрут и ходит, который до новой пристани.

– Ага… и еще на завод, когда ездют, – поддержал его младший, который ерзал от нетерпения. – Но они редко… вчера вот никого не было.

– А ты знаешь?

– Знаю! Меня мамка в комнате заперла, чтоб учился…

– А ты не учился? – Мэйнфорд присел и глянул пацану в глаза. Серые. Ясные. И врать еще не то чтобы не умеет, скорее уж не видит смысла врать в данном конкретном случае.

– Не-а… тоска… я в окно глядел… тож тоска. Дождь был. И дорогу видать… когда кто едет, то фары палит. А тут никого за целый вечер.

Тело могли сбросить и выше по течению.

Здесь, как Мэйнфорд прикинул, от дороги далековато. Берег, хоть и пологий, но вязкий, машина в таком сядет и без тягача не вытащишь. А если бы вытаскивали, остались бы следы. Оставлять на дороге? И волочь тело к воде? Далековато выйдет. Неудобно. Да и район, пусть и не из приближенных к Первому кругу, но и не из тех, где никому нет дела до дел ближних своих. Скорее уж наоборот, в таких вот местах все знают обо всех. И появление незнакомца – само по себе событие.

– Если вдруг вспомните что-то, то звоните. – Мэйнфорд вытащил из кармана визитку, которая, на счастье, оказалась не слишком мятой. – Вот. Только скажите, что вы по делу утопленницы.

– Так она не сама утопла, – резонно возразил старший.

Умные ныне дети пошли.

Не сама.

Да и не утопла. Их всех находили в реке, в разных местах, в разное время. В разном же состоянии. Но ни одна из них не утонула. И подходя к телу, распростертому на черном брезенте, Мэйнфорд уже знал, что увидит.

Сахарную блондинку, погасшего светлячка. Сейчас в ней не осталось ничего красивого, напротив, бесстыдная эта нагота, синюшность тела, покрытого узором черных порезов, была уродлива. И Мэйнфорд заставлял себя смотреть.

Подмечал детали.

Нынешняя жертва в воде пробыла недолго. И повезло, что осень, и вода холодная, поэтому тело если и тронуто разложением, то самую малость. Кожа набрякла, но еще не поползла гнилою тряпкой. Лицо… типично.

Правильный овал.

Аккуратный нос. Четко очерченный рот. Глаза закрыты, но гадать нечего – голубые. Он, кем бы он ни был, предпочитал голубоглазых блондинок.

Натуральных.

Ухоженных. И здесь не изменил привычке. Волосы, растрепанные, спутанные, но хотя бы не покрытые слоем трупного воска и водорослями, вились. В жизни она носила прическу волной, тщательно следя, чтобы ни одна прядь не нарушала искусственного совершенства этой волны. И брови выщипывала так, чтобы оставались тонкие нити, которые подкрашивала косметическим карандашом.

Наклеивала ресницы…

И ногти.

Мэйнфорд склонился и, преодолев минутное отвращение – вот не любил он утопленников, было в них что-то подлое, вроде стремления спрятать под водой истинный след, – взял девушку за руку.

Ногти ей обрезали.

И покрыли темно-красным лаком. Причем покрыли аккуратно, профессионально почти. Совершенствуется, зар-р-раза…

Кохэн молча подал пинцет. И рот покойнице помог раскрыть. И вздохнул, когда из горла женщины появилась вялая лилия. Мятая. Размокшая. Уродливая. На ней насчитают с полусотни лилий, вырезанных ножом. И Мэйнфорд знал, что прочтет в заключении: резали их на живой еще жертве.

…они все жили подолгу.

Два дня.

Три дня… самая выносливая, судя по степени заживления старых ран, продержалась около пяти. Сколько мучилась эта?

– В этом нет твоей вины, – Кохэн разглядывал тело.

Что видел?

Ничего.

Если бы хоть что-то, хоть мелочь какую-то… Кохэн знает, насколько важны мелочи.

– А чья?

– Города. И того психа, который их режет…

…он начинает с ног. Аккуратные, неглубокие раны, которые сильно кровоточат и причиняют боль. Он не позволяет жертвам умереть от потери крови.

И заботливо смазывает раны заживляющим бальзамом.

Он выжигает лилии на коленях.

И разрисовывает спину узором из цветов. Он аккуратен и методичен. И наверняка получает немалое удовольствие от процесса. И он никогда не трогает лицо.

Почему?

Этот вопрос мучил Мэйнфорда давно. Он обращался к душеведам, но те готовы были говорит с Мэйнфордом о нем самом, но отнюдь не об убийце…

…он заканчивал всегда одинаково: вспарывал жертве живот, удалял матку и яичники, а внутрь клал камень. И это тоже что-то значило.

Кто бы сказал, что именно.

– Пусть пакуют. И… Кохэн… скажи, чтобы взглянула. Можно, завтра. Когда она обсохнет. Вдруг да повезет…