Ловушка для княгини - Татьяна Луковская

— Чудо как хороша! — подбодрила Ненила невесту, оправляя шелковый убрус. — Нешто краше может быть?

Вышитый серебром и жемчугом парчовый повой[1] непривычно обвивал голову невесты, широкий длиннополый навершник[2] сковывал движения. Настасья чувствовала себя пленницей и в этом богатом наряде, и в тереме, и в чужом княжестве.

Еще рано поутру она пошла знакомиться с детьми князя, прихватив с собой заранее приготовленные матушкой Еленой подарочки. Дочь Всеволода Параскева, худенькая девчушка лет десяти, с большими голубыми глазищами, жиденькой белокурой косицей и немного оттопыренными ушками, надменно, повторяя жесты отца, отстранилась от будущей мачехи.

— Это тебе, гостинец, — Настасья выложила на короб расшитый золотой нитью пояс, янтарные бусы и большой отрез восточного шелка, — это паволока заморская, навершник тебе сошьем.

— Мне от тебя не надобно, — зло сверкнула девочка очами, — назад уноси.

— Отчего ж не надобно? — подавляя раздражение, мягко спросила Анастасия. — Разве ж я пред тобой в чем виновата?

— Виновата! — с вызовом крикнула Прасковья, топнув ножкой, — от тебя бесчестье на батюшку пало, смеются над ним все. Забирай свои подарки, не любы мне они, — и девчонка, махнув тонкой косой, отвернулась от Настасьи, показывая щуплую спину.

«Была б я тебе матушкой, выдрала бы тебя за уши, так и просятся оттаскать», — но вслух, собрав все терпение, накопленное с шестью младшими братьями, Анастасия с напускным равнодушием произнесла:

— Это не от меня, это сестра матери твоей, княгиня Елена, передала.

Девочка с сомнением бросила беглый взгляд на подарки.

— Так от тетки родной возьмешь? — надавила Настасья.

— От тетки возьму, — выдохнула девочка, хватая край позолоченного кушака.

Настасья вышла совсем раздавленной — не своими словами дитя говорило, чужими баяло, стало быть, все здесь считают, что она, Анастасия, нагулянная дочь Чернореченского князя, — позор для жениха, байстрючкой брезгуют. От этого и Всеволод бесится, по своей воле он такую невесту в дом свой не ввел бы.

Покои княжича были какими-то тесными и мрачными, очаг жарко пылал, создавая чад и духоту. Бабки-няньки суетились вокруг лежанки, на которой обложенный подушечками сидел полуторогодовалый малыш. Ребеночек был тщедушным, бледненьким, с мягким пухом белесых волосенок, и этим напоминал полу-облетевший одуванчик. А лицо серьезное, какое-то совсем не детское, с пронзительным взглядом огромных синих очей. Все движения были вялыми, словно через силу.

— Здрав будь, Иванушка, — склоняясь над лежанкой, улыбнулась ребенку Настасья, и протянула яркую расписную коняшку. — Бери скорее. Смотри, он скакать умеет, — и Настасья крутнула маленькие колесики на концах деревянных копыт. — Бери, — повторила она, опять ласково улыбнувшись.

Ребеночек с опаской оглянулся на нянек и робко протянул ручонку. Конек выпал из слабых пальчиков. Настасья почувствовала боль, бедное дитя!

— На ножки встает? — спросила она у одной из нянек, большой бабы с ярким румянцем во всю щеку.

— Какое там, вон и сидеть едва может, — отмахнулась та, недовольно наморщив нос.

Няньки были напряжены, присутствие новой хозяйки их явно тяготило.

— Иди к матушке, мое дитятко, — протянула руки к мальчику Настасья.

Княжич дернулся и отпрянул назад, губки скривились дать реву.

— Он чужих боится, — поспешно бросила румяная баба, выделив голосом «чужих».