Лезвие пустоты - Элизабет Джордж

Пеших пассажиров и велосипедистов пропускали первыми. Бекка присоединилась к их группе. Велосипедисты направлялись по трехполосному проходу к носовой части парома. Пешие пассажиры поднимались по лестнице. Многие из них копались в карманах и сумках. Бекка сделала вывод, что на верхней палубе имелся кафетерий. Она предполагала, что там продавали горячие напитки и легкие закуски. Оба варианта радовали душу, потому что она все еще чувствовала голод и уже начинала дрожать от холодного ветра.

Парковка располагалась в носовой части парома. Бекка последовала примеру остальных людей и закатила свою «десятку» в гнездо велосипедной стойки. Она зашагала к лестнице, планируя подняться на верхнюю палубу и найти горячую еду, но ее остановил внезапный рев мотоциклов. Шум усилился, когда байкеры въехали в паромный тоннель. Их было только четверо, но грохот стоял как от двадцати. За ними следовала вереница грузовых фур. Подъезжавшие машины размещались четырьмя колоннами – по две с каждой стороны стоянки.

Громкие звуки не вызывали никаких проблем, потому что Бекка имела при себе «глушилку». Она вставила наушник в ухо, прибавила громкость и сосредоточилась на статическом шуме слухового устройства. Обернувшись, девочка увидела, что первым автомобилем, припарковавшимся в боковом проходе – прямо напротив ее десятискоростного велосипеда – была полицейская машина.

Если верить, что кровь может стынуть в жилах, то с Беккой так оно и случилось. В ее напуганном уме завертелась мельница мыслей. Она подумала, что первым логичным действием Джеффа Корри, совершенным после бегства жены и падчерицы, могло быть обращение в полицию. Наверняка он сообщил об их исчезновении, и это привело к рассылке ориентировок на пропавших людей. Джефф хотел найти их как можно быстрее. Он желал избавиться от всего того, что Бекка узнала из его «шепотов». Корри всегда говорил, что лучшая оборона – это нападение. А каким еще мог оказаться его первый ход? Бекка представила себе приметы двух женщин, которые он передал полиции. Возможно, они уже разошлись по всей стране. И тогда в планшетном компьютере этой полицейской машины уже имелись их фотороботы.

Она медленно отвернулась от полицейской машины, стараясь смотреть только прямо перед собой. Все остальные действия – в том числе внезапный разворот на сто восемьдесят градусов и быстрый шаг – могли выдать ее. Мысль о провале через десять минут после расставания с матерью показалась Бекке настолько пугающей, что она представила себе неоновую стрелку, указывавшую с потолка на ее макушку, чтобы коп в полицейской машине мог заметить этот знак и задержать подозрительную девочку для выяснения личности.

Но она хотела убедиться, что ее не заподозрили. Ожидание становилось невыносимым. Кровь стучала в голове, словно кузнечные молоты, и Бекка знала, что скоро выдаст себя нервозным поведением. Поэтому девочка сделала то, что требовала ситуация – она отключила «глушилку» и попыталась собрать полезную информацию.

Это оказалось почти невозможным. В ее мозг ворвались «шепоты»: Нэнси это не понравится… ужина не будет… еще раз накрасить ногти… если поговорить с боссом… отвести Уильяма в парикмахерскую… Затем вместе с обрывками мыслей пришла волна приятной теплоты, наличие которой было просто нереальным в таком холодном и сыром помещении. Эта волна теплоты принесла с собой запах, совершенно несвойственный для паромной парковки. Вместо дизельного зловонья грузовых фур и едких выхлопов мотоциклов она вдруг почувствовала сладость варившихся фруктов. Запах был таким сильным, что Бекка, сама не понимая своего побуждения, вновь повернулась к полицейской машине. На миг она забыла об опасности. Сейчас ей было важно найти источник теплоты и сладкого аромата.

И тогда она увидела его – парня, который изменил ее настроение. Этот подросток, примерно ее возраста, сидел в полицейской машине. Но он был на переднем сиденье, а не на заднем, которое предназначалось для задержанных лиц. И он беседовал о чем-то с полицейским. Их лица казались одинаково серьезными, однако контраст между ними бросался в глаза.

Парень был темнокожим, с глубоким отливом черного цвета, и чистая полночь этого оттенка заставляла полицейского выглядеть в сравнении с ним неестественно белым. Юноша имел гладко выбритую голову – причем выбритую не из-за какой-то болезни, но по собственному желанию. Это соответствовало его виду и создавало новый контраст с полицейским, который отличался густой шевелюрой, подернутой ранней проседью.