Золотой вепрь - Владислав Русанов

Как сказал Кулак, дело выходило двойной важности: во-первых, стереть пятно с чести отряда, бесславно провалившего предыдущее задание, а во-вторых, выручить товарища, то бишь Антоло. Если, конечно, он еще живой.

Своим товарищем зловредного студента Кир не считал и мог с уверенностью сказать – никогда не будет считать. Наверняка, тот поплатился за глупость и беспечность. А еще вероятнее, полез на рожон. С его-то норовом! Но и оставлять табальца в лапах барона Фальма и Джакомо-Черепа не хотел. Нечего перекладывать на чужие плечи работу, которую с радостью выполнил бы сам. Свернуть шею студенту – давнишняя мечта Кирсьена делла Тарна, и он ее осуществит, несмотря ни на что…

Утром к двум важностям, ради которых Кулак согласился на отчаянный поступок, добавилась третья. Цветочек, урожденная Торкатла, умерла.

Ей не сумел помочь никто. Ни Мудрец, перетряхнувший все свои запасы трав – зверобой и щерицу, сушеную ежевику и полынь. Ни войсковой лекарь, которого кондотьер вытребовал у генерала-коморника дель Саджо. Ни Емсиль, приведенный по просьбе Ормо Коготка. Болт застрял в легком, да еще и затронул какую-то жилу. Девушка умерла от внутреннего кровотечения, не дотянув одной стражи до рассвета.

Нет, наемники не плакали и не скорбели напоказ. Им слишком часто приходилось хоронить павших товарищей. Но те, как правило, были здоровыми мужиками, которые знали, на что шли. А тут… Мудрец и Бучило сопели, сжав кулаки, Пустельга отводила глаза, Почечуй, относившийся к девушке как к дочери или внучке, молча по-стариковски жевал губами, потом отвернулся, и плечи его предательски задрожали. А Кир поклялся про себя, что убьет самое меньшее десяток медренцев из стражи его светлости, будь он проклят!

Издалека донесся звук боевой трубы.

Та-та! Та-та! Та-та-та!

Или «Вперед, вперед, в атаку!»

Сигнал простой и понятный любому сасандрийскому военному от главнокомандующего до последнего новобранца.

Излучина реки скрывала вступивших в воду солдат четвертого пехотного, но Кир живо представил себе, как от зарослей очерета отделились неуклюжие четырехугольники плотов. Солдаты упирались шестами в дно, преодолевая сильное течение. Рядом, цепляясь за наполненные воздухом кожаные мешки, плыли те, кому мест на плотах не досталось. Пехотинцы не брали с собой щиты и копья, они будут лишь мешать переправе и подъему по крутому склону. Только легкие панцири из воловьих шкур и мечи из дрянного железа, которое гнется от удара и почти не держит заточку.

На башнях Медрена, обращенных к Ивице, замелькали черные точки. Потом раздался тревожный гул сигнального рога.

– Шейчаш начнетша… – Почечуй приосанился, в который раз поправил шестопер.

Еще бы не начаться!

Со стен и башен Медрена полетели стрелы и арбалетные болты. Медленно и как бы нехотя поднялся камень, запущенный из баллисты. Достигнув высшей точки полета, он замер на мгновение и обрушился вниз, поднимая столб воды шагов на десять левее крайнего плота.

– Косорукие и косоглазые! – Пустельга охарактеризовала медренских наводчиков как всегда коротко и точно.

– Да пускай мажут… – задумчиво отозвался Мудрец. – Нам что, хуже делают?

Вслед за первым камнем полетели второй, третий… Протяжный крик, далеко разносящийся по-над водой, засвидетельствовал попадание хотя бы одного из них.

А вскоре по реке приплыли первые трупы. Солдаты, солдаты, солдаты, но Кир разглядел даже серебряный бант лейтенанта.

– Пора бы, – пробормотал Кулак, поглядывая в сторону глубокого яра, за которым штурмовые колонны второго пехотного полка готовились к броску. – А ну-ка!

Кондотьер не ошибся.

Солдаты господина т’Верго дель Паццо двинулись без сигналов труб, без барабанов и вообще без лишнего шума. Они тащили вязанки из лозы, в изобилии растущей здесь же в овраге, и длинные лестницы.

Поскрипывая грубо сколоченными колесами, пополз таран. Два десятка пехотинцев покрепче толкали его, упираясь в подобие длинного дышла, и добрых полсотни прикрывали их щитами.

– Все, – махнула рукой воительница. – Медрену конец. Не выстоит.

– На все воля Триединого. – Кулак провел рукой по золотой пластинке, неизменно поблескивающей у него на груди. – Как он решит, так и будет… – Кондотьер повернулся к замершему в нетерпении отряду. Усмехнулся. – Ну что, братцы? Медрен должен быть разрушен? Не так ли? Пришел и наш черед! Веди, Малыш!

Кир одернул перевязь, кивнул и первым вошел в холодную мутную воду Ивицы.