Марш экклезиастов - Ирина Андронати

— Да ради бога! — закричала тётя Ашхен. — Осмотреться, обтереться, обнюхаться, хоть спалить всё это к чертям собачьим! Всё, что нужно — только скажите!

— Да если б я знал, что нужно…

Теперь он выглядел совсем серым и несчастным.

— Крис, — вдруг догадался Тигран. — А не мешаем ли мы тебе?

— Мешаете, — с облегчением сказал Крис. — Вы погуляйте, что ли…

— А ребятишки там спят?.. — показала на дверь Ашхен.

— Не страшно. Пусть спят.

— Про записку вы не забыли? — спросил я.

Крис покачал головой: нет, не забыл.

— Знаете что… Тигран… — он стал рыться в карманах, что-то искать — и не находил. Наконец вытащил кожаный брелок с ключом. — Вы не сгоняете ко мне домой — за дудкой? Если Хасановна на месте, скажете ей, она даст, а если заперто — так дудка… — он задумался. — Как бы объяснить… По коридору направо, комната открыта, сакс или в футляре, или на кровати лежит… Хотя там же наверняка кто-то из охранников, чего это я…

— Не в форме, не в форме Крис, — сказал дзед Пилип, подпихивая меня на заднее сиденье Тигранового пепелаца. — Мается чем-то. Какой он в Бельгии был — и что с ним сегодня…

— А что вы с ним в Бельгии делали? — неосторожно спросил я.

— А чуть не покрошили друг дружку, палабра де кохонес веллудас де папа романо, — махнул рукой дзед. — Та ещё катавасия была…

ИЗ РАССКАЗОВ ДЗЕДА ПИЛИПА

Вот дай тебе бог, Стёпка, чтоб ты так в жизни не влипал!.. Лучше сейчас перебесись на всю катушку, а уж потом — ни-ни. Ирочка у тебя хорошая, правильная, ты её не обижай, она тебе во как пригодится. Пусть ничего не знает. Погоди. У тебя вообще-то баба была? Да? А училки? Тоже… Ну, ладно, всему своё время, как учил нас товарищ Экклезиаст.

В общем, дело было так.

Решили в нашей вёске муви снимать. Во-первых, в Аргентине снимать дешевле, а во-вторых, эта долбанная Маконда, про которую речь, в наших местах и отиралась. Теперь вроде как от него только призрак остался, муви так и называться должно было: «Призрак Маконды». Что? Какой город, у нас городов сроду не было. Хм… смотри-ка. Я думал, это гигантская анаконда такая, типа Годзиллы. Анаконд тоже не было, но это же литературное допущение, я ж понимаю. И сюжет несложный: чингают друг дружку всю дорогу — брат, сестра, сват, деверь — не смотрят. И с именами несложно, всех зовут одинаково. С утра режиссёр развод проводит: Хосе Аркадио направо, Аврелиано — налево, остальные — прямо — шагом марш!

Режиссёр у них такой представительный мужик, француз, где-то я его видел, нос у него такой… поморский. Типа уточка. Актёров он не бил даже, они сами падали, он только глянет косо, и карачун. Думал очень много. Отойдёт в сторонку и что-то сам с собой показывает, а они издалека смотрят. Ещё он на мотоцикле любил гонять — когда один, когда с пацанами нашими наперегонки…

Актёры как-то напополам были: поляки да французы. А остальные вообще не пойми кто. Цыган не было… вроде бы.

Вино наше изругал, так я его слёзкой угостил. Он проникся. Говорю же, правильный мужик. Ну, мне уже и роль написали, и костюм красивый справили, полковничий. Жаль, роль без слов: сиди за столом и писем жди.

Но мне сказали, так труднее, а со словами любой дурак сыграет.

В общем, ничего худого я не ждал, беды не чуял. Расслабился, бдительность утратил. В Варшаве памятник уснувшим часовым видел? Так вот это мне памятник…

Из Варшавы она и была. Ружена. Рыженькая такая, с веснушками, а глаза, Стёпка, не поверишь, — золотые и тоже с веснушками…

Ф-фу…

Любовь, Стёпка — она как язва желудка. Ходишь, ничего о себе не знаешь, а потом вдруг раз — и заорал посреди застолья.

Привезли её уже в разгар съёмок, потому что главную актёрку, Катажину, умыкнули индейцы. Она всё какого-то дона Хуана просила ей показать. Ну, они и показали ей дона Хуана…

Так что пришлось срочно искать замену. И привезли Руженку. Рыженькую такую… Повторяюсь? Ну, извини.

Да. Привезли её, значит… то есть ещё не привезли. Из Буэнос-Айреса она позвонила, что садится в нанятый для неё самолёт, — и тут началось. В смысле, вдруг подвалила погода. У нас солнце, а в горах гроза — красотища! И вот на фоне этой красотищи у них должен ангел летать, а кран, который ангела таскает, то работает, то нет, то ещё чего похуже. Подбегает ко мне помрежка, Лизка, вся в скипидаре: так, мол, и так, дон алькальд, надо встретить, а все механики наши и все мы тут…

Говорю: да. Роль у меня такая, без слов.

Взял фотокарточку, плакатик соорудил: встречаю, мол. Старушку свою подтянул, разогрел, заправил чем-то — поехали.

Ну, аэродром-то наш ты хоть помнишь или нет? Оба раза ты через него летел — и оба раза спал, как чубакабара, да что ты башкой мотаешь, я же сам тебя на руках нёс. Он от нашей вёски через реку — и там часа три ещё ехать, правда, дорога хорошая, немцы для себя мостили…

Паромщика еле нашёл. Говорю: тебе бы Хароном работать. Ну, он даже отбиваться не стал, знает, собака, что от меня не отобьёшься.

Ещё туда ехал, думал про себя: надо успевать быстро. Если грозой на обратном пути накроет, то и потонуть можно, грозы-то наши ты видел: та же Ниагара, разве что повыше да пошире. А главное, что даже пройди ливень мимо, река всё равно вздуется, а значит, парому уже никакого, потому что его ежели не выволокут на берег, то снесёт этот плот и побьёт о камни, ниже у нас там пороги, что твоя щеподробилка.

То есть до вечера надо успевать — просто кровь из носу.

Ну, приехал. Ветер, чулок полосатый вьётся, по полосе ходит лама. Диспетчер спит, а больше никого нет.

И заходит на посадку самолётик. Лама на него пялится и хоть бы хны. Я бегу и ламу утаскиваю. Упирается, дура, но идёт по шажочку. Аж взмок.

Самолётик садится.

Волоку к нему лесенку — из арматурин сваренную. Лама опять же помогает.

И выходит из самолётика пассажирка с сумочкой через плечо… Я её узнал сразу, а сказать ничего не могу, язык к нёбу прилип. Наконец ляпнул: велкам! Сообразил, что не то, говорю: виллкоммен! Опять не то, вижу…

В общем, взял себя в руки, встряхнулся — и на чистом польско-бульбашском рапортую: пани Ружена, по поручению таких-то и таких-то обеспечиваю вашу встречу и подорожку до цели, бежим шибко-шибко, а то сейчас тут всё зальёт по самую покровку, и никуда мы не попадём, кроме как в тремендо болло, докладывает алькальд Нуэво-Уэски Филипп Пансков, весь в вашем распоряжении!

Она так растерянно: вализа, пшепрашем…

Выдернул я кое-как из самолётика чемодан (чемодан большой, надо сказать, а самолётик маленький, тесный, как он не развалился, не понимаю), саму её чуть ли не подмышку сгрёб, до старушки добежали, сели… Тут диспетчер проснулся, к нам бежит, журналом машет: мол, кто самолёт посадил и во сколько? Не стал я ему помогать, рукой махнул — и по газам.