Черная дорога - Мэл Одом

И Дэррик предпочел замуровать в себе тьму, спрятать ее в самую глубину души.

Но сейчас остановиться он не мог. Дэррик теснил наемника, вынуждая его отступать. Сирнон звал на помощь, но другие наемники не желали вступать в драку.

Вдруг раздался резкий предупреждающий свист.

Какая-то часть Дэррика понимала, что свист этот означает прибытие королевских миротворцев. Миротворцами служили специально обученные мужчины и женщины, посвятившие себя поддержанию мира в городе среди подданных короля.

Наемники и несколько моряков сразу скрылись. Каждый, кто не признавал авторитета миротворцев, проводил ночь в темнице.

Захлестываемый черными эмоциями, Дэррик не колебался. Он продолжал наступать, пока не загнал противника в угол – бежать тому было некуда. Последним выпадом он выбил из рук неприятеля меч и отбросил его в сторону умелым поворотом кисти.

Наемник прижался к стене, будто прилипнув к ней, – он стоял на носочках, сабля Дэррика замерла у его горла.

– Пожалуйста, – просипел он.

Дэррик не отступил. Ему казалось, что в комнате слишком мало воздуха. Свистки за спиной не смолкали.

– Бросай оружие, – приказал вдруг спокойный женский голос, – Бросай немедленно.

Дэррик обернулся, описав саблей широкую дугу, намереваясь отогнать женщину. Но когда он попытался отразить удар ее посоха, тот вывернулся, ткнув моряка в грудь.

Сильный электрический разряд пронзил Дэррика, и он упал навзничь.

Лучи утреннего солнца проникали сквозь решетку маленького окошка над койкой, повешенной на цепях, вмурованных в каменную стену. Дэррик заморгал, открыл глаза и тут же зажмурился от света. Итак, он в темнице. Моряк был благодарен за это, хотя и весьма удивлен.

Чувствуя себя так, словно голова сейчас взорвется, Дэррик сел. Койка заскрипела под ним, качнувшись на цепях. Он поставил ноги на пол и огляделся, озирая решетчатые стены своей камеры, восемь на восемь шагов. Матрас, едва прикрывающий койку, был набит сырой соломой. На ткани виднелись омерзительные пятна – предыдущие «гости» облегчались здесь всеми мыслимыми способами.

Взбунтовавшийся желудок Дэррика перевернулся, тоже грозя опустошиться. Он бросился к помойному ведру в переднем углу своей камеры: Тошнота скрутила его, требуя выхода, затрясла в жестоких приступах рвоты и оставила висеть, обессиленного, на прутьях решетки.

Из темноты раздался лающий смех.

Опустившись на корточки, не уверенный, что рвотный позыв не повторится, Дэррик всмотрелся в темноту, преодолевая взглядом пространство, разделяющее его камеру и ту, что стояла с другой стороны.

Там, скрестив ноги, сидел на койке лохматый человек в кожаном солдатском панцире. Латунные нарукавные браслеты выдавали в нем нездешнего наемника – как и племенные татуировки, покрывающие лицо и руки.

– Ну и как ты себя чувствуешь поутру?

Дэррик не стал отвечать.

Человек встал и подошел к решетке своей камеры. Стиснув прутья, он сказал:

– Ты кто такой, моряк, что из-за тебя все тут на ушах стояли?

Дэррик опустил голову в вонючее ведро – его снова вырвало.

– Тебя приволокли сюда прошлой ночью, – продолжил лохматый боец, – и ты кинулся в драку с ними со всеми. Сумасшедший, решили они. И одна из миротворцев наградила тебя еще одним ударом шокового посоха.

Шоковый посох,- подумал Дэррик, понимая, отчего его голова так болит, а все мышцы напряжены. Он чувствовал себя так, будто его протащили под килем, а потом подняли по обросшему ракушками борту. Некоторые миротворцы носили посохи с магическими драгоценными камнями, усмиряющие самых непокорных пленников.

– Один из охранников предложил разбить тебе голову и покончить с проблемой, – сообщил воин. – Но другой сказал, что ты в некотором роде герой. Что ты недавно видел демона, которого теперь все в Западных Пределах боятся.

Дэррик вцепился в решетку, мелкими глотками втягивая в себя воздух.

– Это правда? – спросил боец. – Потому что я этой ночью видел лишь пьяного.

В замке тяжело заскрежетал ключ, отпирая тюрьму и вызывая проклятия мужчин и женщин, содержащихся в других камерах. Дверь, заскрипев, открылась.

Дэррик прислонился к решетчатой стене так, чтобы видеть узкий боковой проход.

Первым показался тюремщик в форме миротворца с сержантскими нашивками. За ним, в своем длинном плаще, следовал капитан Толлифер.

Несмотря на крутящую живот тошноту, Дэррик вскочил на ноги – годы тренировок взяли верх. Он отдал честь, надеясь, что желудок не решит сию секунду опорожниться снова.

– Капитан, – прохрипел Дэррик.

Тюремщик, крепко сбитый мужик с густыми баками и лысой головой, повернулся к моряку:

– А, вот он где, капитан. Я знал, что мы рядом.

Стальные глаза капитана Толлифера уперлись в Дэррика.

– Офицер Лэнг, я разочарован.

– Да, сэр, – ответил моряк, – Мне так неприятно, сэр.

– Надеюсь, – сказал капитан. – А в следующие несколько дней вам будет еще неприятнее. Никогда еще офицер с моего корабля не попадал в подобнуюситуацию.

– Да, сэр, – согласился Дэррик, хотя, по правде говоря, он удивился, ощутив, как мало его это волнует.

– Я не знаю, что ввергло вас в столь отчаянное положение, в котором вы оказались, – продолжил капитан, – хотя догадываюсь, что в ваших затруднениях немалую роль сыграла смерть господина Харинга.

– Приношу свои извинения, капитан, – ответил Дэррик, – но смерть Мэта не имеет к этому никакого отношения.

Он бы не вынес разговоров о Мэте.

– Тогда, возможно, офицер Лэнг, – проговорил капитан ледяным тоном, – вы предоставите другие оправдания тому прискорбному состоянию, в котором я нашел вас.

Колени Дэррика тряслись от слабости, но он стоял по стойке «смирно» перед своим капитаном.

– Нет, сэр.

– Тогда позвольте мне сказать, что я приведен в замешательство. Я не ожидал от вас ничего подобного.

– Да, сэр.

Не в состоянии больше сдерживаться, Дэррик согнулся пополам, и его опять вырвало в ведро.

– И знайте, офицер Лэнг, я не потерплю, чтобы подобное поведение повторялось регулярно.

– Да, сэр. – Дэррик сейчас просто не мог подняться с коленей.

– Что ж, тюремщик, – сказал капитан, – я забираю его отсюда.

Дэррика снова вывернуло.

– Может, через несколько минут? – предложил охранник. – У меня чайник горячий, не присоединитесь ли ко мне? А молодой человек пока оправится и приведет себя в порядок; возможно, тогда он станет более дружелюбным.