Делириум - Лорен Оливер

— Послушай, Хана… — У меня перехватило горло, я еле-еле выдавливаю из себя слова и нервничаю, почти как на эвалуации. — Сегодня вечером в парке показывают «Дефективного полицейского» с Майклом Винном. Двойной сеанс. Можем пойти, если хочешь.

Этот фильм мы с Ханой любим еще с детства, он о детективе, который на самом деле бестолковый, и его преданном псе. В итоге именно пес всегда раскрывает преступление. Главную роль переиграли многие актеры, но наш любимчик — Майкл Вини. Маленькими мы молили Бога, чтобы нам его выбрали в женихи.

— Сегодня? — Улыбка замирает на лице Ханы, а у меня сводит желудок.

«Дура, какая дура, — думаю я про себя, — это все равно ничего не изменит».

— Если не хочешь, ничего страшного. Все нормально. Просто подумала, что можно сходить, — тороплюсь сказать я и отвожу глаза в сторону, чтобы Хана не заметала, как я разочарована.

— Да нет… То есть я бы с удовольствием, но… — Хана делает глубокий вдох сквозь зубы, а я злюсь из-за того, что мы обе чувствуем неловкость. — Я сегодня иду на одну вечеринку… как тогда, — говорит она и быстро поправляется: — Мы с Анжеликой Марстон идем на вечеринку.

У меня такое ощущение, как будто меня выпотрошили. Поразительно, что способны сделать с тобой слова, они могут разорвать твои внутренности в клочья. «Слово не палка, костей не поломает» — что за дурацкая пословица!

— С каких пор Анжелика Марстон стала твоей подругой?

Ну вот, снова. Я не хотела, но получается, что я ною, как младшая сестра, которую не принимают в игру. От злости на себя я кусаю губу и отворачиваюсь.

— Вообще-то она не такая плохая, — мягко говорит Хана.

По ее голосу я чувствую, что ей меня жаль, а это хуже всего. Я бы скорее обрадовалась, если бы мы накричали друг на друга, как тогда у нее дома. Так было бы гораздо лучше, чем эта ее деликатная интонация, лучше, чем ходить на цыпочках кругами, лишь бы не задеть чувства друг друга.

— И она не зануда, просто замкнутая.

Анжелика Марстон последний год училась в третьем классе старшей школы. Хана всегда смеялась над тем, как она носит форму. Всегда такая наглаженная, чистенькая, воротничок лежит симметрично и застегнут на все пуговицы, а юбка строго до колена. Хана говорила, что Анжелика так несет свою задницу, потому что ее папаша — большой ученый в лабораториях. Анжелика действительно ходила прямо и осторожно, как будто у нее запор.

— Ты вроде ее терпеть не могла, — не удерживаюсь я.

Кажется, слова, прежде чем выскочить из меня, перестали спрашивать разрешения у мозга.

— Не терпеть не могла, а не знала, — Хана говорит таким тоном, как будто пытается объяснить двухлетнему ребенку, что дважды два — четыре. — Я всегда думала, что она зануда. Из-за ее формы, понимаешь? Но она так себя ведет из-за родителей. Они страшно строгие, пылинки с нее сдувают и дышать не дают. Она совсем не такая. Она… она другая.

Кажется, это слово целую секунду вибрирует в воздухе. «Другая». Перед моими глазами на мгновение возникает картинка: Хана с Анжеликой крадутся по улицам после комендантского часа, они держатся за руки и стараются не смеяться в голос. Анжелика бесстрашная, красивая и веселая, точно такая, как Хана. Я гоню картинку прочь из моего сознания.

Один из «футболистов» со всей силы бьет по консервной банке, банка с дребезгом проносится между двух помятых урн, которые изображают штанги ворот. Гол. Половина детворы радостно скачет, вторая половина, включая Дженни, яростно жестикулирует и кричит что-то про офсайд.

И в этот момент впервые мне приходит в голову, насколько убогой должна казаться эта улица для Ханы. Прижавшиеся друг к другу дома, половина окон без подоконников, просевшие, как старый матрас, ступеньки — все это так не похоже на чистенькие, тихие улицы Уэст-Энда с блестящими машинами, воротами и живой изгородью вокруг домов.

— Ты можешь тоже прийти, — тихо предлагает Хана.

На меня накатывает волна ненависти. Я ненавижу свою жизнь, за ее ограниченность и уродство, ненавижу Анжелику за ее сдержанную улыбку и богатых родителей, ненавижу Хану, во-первых, за ее глупость, беспечность и упертость, а во-вторых, за то, что она бросает меня, когда я к этому еще не готова. И под всеми этими пластами ненависти есть кое-что еще, это нечто раскаленным добела лезвием вонзается мне в душу. Я не могу определить, что это, даже сосредоточиться на этом не в состоянии, но я понимаю, что это злит меня больше всего остального.

— Спасибо за приглашение, — я даже не пытаюсь спрятать сарказм. — Звучит многообещающе. Ребята тоже там будут?

Либо Хана не услышала моей интонации, что вряд ли, либо решила ее проигнорировать.

— Ради этого и собираемся, — без малейшего стеснения говорит она, — ну и ради музыки тоже.

— И музыка будет? — Мне не удается скрыть искренний интерес. — Как в прошлый раз?

Хана воодушевляется.

— Да, то есть нет. Будет другая группа. Но говорят, эти ребята отлично играют, даже лучше, чем те, что на прошлой вечеринке, — Хана замолкает и через секунду снова предлагает: — Ты можешь пойти с нами.

Несмотря ни на что, я не могу отказаться сразу. Долгое время после вечеринки на ферме «Роаринг брук» меня повсюду преследовали воспоминания о той музыке. Она слышалась мне в порывах ветра, в шуме океанских волн, в стонах старых стен нашего дома. Иногда я просыпалась посреди ночи мокрая от пота, сердце выпрыгивало у меня из груди, а в ушах звучали обрывки музыки. Но каждый раз, когда я, проснувшись, пыталась сознательно вспомнить какую-нибудь мелодию с той вечеринки, хотя бы несколько аккордов, у меня ничего не получалось.

Хана с надеждой в глазах ждет моего ответа. В какую-то секунду мне даже становится жаль ее. Я хочу ее обрадовать, как это всегда у меня получалось, хочу, чтобы она издала победный вопль, вскинула кулак над головой и одарила бы меня своей знаменитой улыбкой. Но я вспоминаю, что теперь у нее подруга Анжелика Марстон, у меня сдавливает горло, и я чувствую смутное удовлетворение оттого, что не оправдаю ожиданий Ханы.

— Как-нибудь в другой раз, но спасибо, что пригласила.

Хана пожимает плечами, я вижу, что она старается сделать вид, будто ей все равно.

— Если вдруг передумаешь… — Хана пытается улыбнуться, но улыбка удерживается на ее лице всего одну секунду. — Найдешь меня на Тэнглвайлд-лейн в Диринг-Хайлендс.

Диринг-Хайлендс. Естественно. Хайлендс — заброшенная часть полуострова. Десять лет назад власти обнаружили, что там в одном большом особняке жили вместе сочувствующие и, если верить слухам, заразные. Разгорелся большой скандал, в течение года правительство внедряло своих агентов в банды сочувствующих, после чего последовали облавы и аресты. Сорок два человека казнили, а еще сотню бросили в «Крипту». С той поры Диринг-Хайлендс превратился в покинутый и всеми давно забытый город-призрак.

— Ага, ладно, ты тоже знаешь, где меня найти, — говорю я и вяло машу рукой вдоль улицы.