Берег Стикса - Максим Далин

— Не исключаю такой возможности. Не знаю, дают ли концерты в тонком мире, но если дают, то, может быть, и с концерта. И играл замечательно. Тошечка, он играл замечательно! И был мил, мил невероятно.

— Погоди, погоди… он… как дух может играть на гитаре, ты понимаешь, что говоришь? Он был как сгусток эктоплазмы? Да?

Лариса рассмеялась.

— Как ты себе это представляешь — Ворон и сгусток чего-то там? Да он просто вошёл и сел. И сидел со мной полночи. Разговаривал и играл для меня. А что такое эта твоя плазма — я понятия не имею.

Антон нахмурился и скрестил руки на груди.

— Всё понятно. Я должен тебя предостеречь, Лариса. Римма права. Она звонила мне сегодня, сказала, что твоя душа вся окутана тёмным облаком. Я просто занервничал. Я даже посмотрел твой гороскоп, а там у тебя сущий кошмар. Ты не сердись, ладно? Просто теперь я понимаю, что Римма имела в виду.

— А я вот — нет.

— Слушай, пожалуйста, выслушай серьёзно. Духи в таком виде смертных не навещают. Это был демон.

— О, круто. Значит, Ворона повысили.

— Лар, ну пойми! Тут же душа в опасности, твоя душа! Знаешь, визитёры из…

— Мест, не столь отдалённых?

— Да не перебивай одну минуту! Гости из…

— Чтобы сердцу легче стало, встав, я повторил устало: «Это гость лишь запоздалый у порога моего, гость — и больше ничего»…

— Лар, я…

— Каркнул Ворон: «Never mort!»

— Лар, ну как ты можешь…

— А ты как можешь, Антон? Демон, да? Ну чего там — давай уж сразу Молох, Люцифер и Азраил. И Волан-де-Морт заодно. И все — за моей душой. А почему это ты и твоя Римма так заботитесь о моей душе? Может, я сама разберусь?

Антон встал.

— Лар, прости, у тебя, кажется, не так уж много друзей?

— Да, правда, — ответила Лариса, тоже вставая. — Не так уж много… осталось… в толстом мире. Правда. И что?

— Да то, что до твоей депрессии никому нет дела, и до твоей души никому нет дела. А человек иногда нуждается в помощи…

— О, свыше?

— Лар…

— В помощи, значит? — Лариса вдруг почувствовала, что постепенно начинает выходить из себя. Утренней свежей лёгкости — как не бывало. — В помощи? А где вы с Риммой были, когда я действительно по стенам шарилась от боли и думала, как бы ухитриться вены не вскрыть? Когда аптечку в мусоропровод спустила, чтобы таблеток не нажраться? Я тебя не упрекаю в том, что ты тогда не заходил — я понимаю, баба в соплях — это скучно. Но скажи, за каким чёртом мне помощь сейчас? А? Когда мне хорошо? Когда мне в первый раз за этот чёртов год хорошо?

Пока Ларису несло, Тошечка-астролог слинял с лица.

— Лар, прости, мы потеряли много времени, так вышло… но всё можно исправить, — заговорил он торопливо, заглядывая Ларисе в глаза преданно и виновато. — Римма очень просила тебя зайти сегодня или завтра. Она совершит ритуал на изгнание бродячих духов и квартиру твою закроет. И тогда всё будет действительно хорошо…

— Нет.

— Что «нет»? — спросил Антон оторопело.

— Нет, не пойду. Нет, не будет. Нет, я не хочу закрывать свой дом от Ворона, живой он или мёртвый, дух, ангел, чёрт — не хочу. И все.

— Он тебя убьёт. Или — хуже, — изрёк Антон замогильным голосом. Весь его вид был — живое воплощение заботы, печали и сочувствия. — Римма предупреждала, что он теперь может на тебя воздействовать. Как ты не понимаешь, что тут уже один шаг до беды?

— Нет.

— Да что — «нет»?

— Ворон не причинит мне вреда, — твёрдо сказала Лариса.

Антон сделал попытку схватить её за руку, якобы в порыве неодолимого чувства, но потерпел фиаско.

— Как же ты не понимаешь! — вскричал он в отчаянии. — Мёртвый — не то же самое, что живой! Он уже не принадлежит нашему миру! Он уже совсем не такой, как раньше! Лар, знаешь, как в древности говорили — слишком долгая скорбь по покойнику смерть зовёт…

— Живой Ворон или мёртвый — он мне вреда не причинит, — повторила Лариса, чувствуя тошный холод. — Прости, пожалуйста, Антон. Кофейку мы попили, а теперь мне потянуться надо немножко. У меня вечером выступление. Ты мне, конечно, звони…

И Антон, судя по вытянувшемуся лицу, понял, что аудиенция окончена.

Антон действительно понял. И даже больше, чем Лариса хотела сказать.

Он вышел на улицу, но хрустальный голубой день был совершенно серым. И солнце было серым. И под ногами была сплошная слякоть. Выставили. Снова выставили.

Сам виноват.

Где были вы с Риммой? Не знаю, где была Римма, думал Антон, а я был в панике. В раздрае я был, вот где. И усмехнулся. Кажется, даже получилась хохмочка, а?

Придумывание каламбуров и острот никогда не было у Антона сильным местом. Но факт остаётся фактом. Когда Антон узнал, что умер Воронов, первое чувство было — паника. Ужас.

Что же, теперь путь свободен?! Восторг! Но Витька… А что будет с Ларкой?..

На похоронах она была, как стеклянная. Из матового стекла. Неподвижная и прозрачная. Лицо без цвета, волосы без цвета, глаза без цвета. И даже не плакала. И Антон не посмел подойти — у него было безумное чувство, что если он дотронется до Ларисы, она разобьётся вдребезги.

Мать её увела, мать. Мать у неё мягкая, мягкая, как ватная кукла на чайник — самое то для стекла, думал Антон в каком-то мутном полубреду. А у Воронова лицо было такое же стеклянное. Неподвижное и прозрачное. И они были очень похожи — Воронов в гробу и Ларка у гроба. И одинаково не похожи на себя… при жизни…

И что теперь — радоваться, что Витьки больше нет? И что никто уже никогда не скажет: «Лагин, не дрыгай рядом с Ларкой лапками»? А что скажет Ларка?

Антон ей звонил. Он ей звонил постоянно, но никак не мог заставить себя не то что зайти, а даже поговорить по телефону дольше пяти минут. Лариса снимала трубку — и голос у неё был бесцветный и мёртвый. Или бесцветный и пьяный. И она говорила с тяжёлым вздохом: «А, это ты, Тошечка…» — будто надеялась, что это Воронов ей позвонил, и страшно разочаровалась. И у Антона язык присыхал к небу, и слова куда-то терялись, и сердце замерзало от любви и жалости, но говорить он не мог. И Лариса выдыхала: «Ну ладно, пока», и вешала трубку.

И Антон сидел у телефона и вспоминал десятый класс, квадраты синего и жёлтого линолеума на полу в коридоре и Ларису, стоящую у окна, прислонившись к раме. С прядью золотистого льна, выбившейся из простенькой причёски — волосы забраны в хвост, закручены чёрной бархоткой. Поднимает глаза от книжки. «Ну что тебе?» — но пойти в кино сразу не отказывается. «Я позвоню».

Антон задыхается от надежды. Антон идёт домой, как по облаку и думает о её ногах, гладких, длинных и сильных, с вечными пластырями на пальцах — ногах балерины. О самых восхитительных ногах на свете. О том, каковы они должны быть на ощупь — этот пружинистый металл под горячим атласом кожи… О том…