Берег Стикса - Максим Далин

И совершенно ничего не видит вокруг, пока его не окликают: «Лагин!»

Чёртов Воронов — бледная хамская рожа размалёвана чёрной тушью, чёлка на глазах выкрашена в красный цвет, виски — в белый. Чёрная кожа куртки — в значках и заклёпках, джинсы выцветшие и драные, ботинки спереди подбиты сталью. На плече сидит толстая белая крыса, и на голове у крысы шерсть выкрашена зелёнкой.

«Лагин, жвачку хочешь?»

«Не хочу», — а что ещё ответишь? Весь его вид — сплошное насмешливое превосходство. И смотреть на него тяжело.

«Ну как хочешь. Я же тебя не заставляю, — вынимает пластик жвачки, крутит между пальцами, даёт обнюхать крысе. — Лагин, а знаешь, что?»

«Что?»

«Не дрыгай рядом с Ларкой лапками, старина. Нам это не нравится».

«Нам — это тебе и Ларисе, что ли?»

«Не-а… Нам — это Ворону Первому… Ну — дык?»

Антон выходит из себя, но все слова куда-то исчезают и не спешат появиться.

«Чего это я должен у тебя разрешения спрашивать?» — выдавливает он кое-как, через силу.

Воронов широко улыбается и кивает. И разворачивает жвачку. И уже жуя, говорит:

«Красивая куртка, Лагин… Слушай, а ты знаешь дуэльный кодекс?»

«Что?!»

«Если я тебя вызову… на дуэль? С трёх… нет, смертельные условия… С пяти шагов? Плеваться на поражение? Ты как — дык?»

Антон сам чувствует, как меняется в лице.

«А не пошёл бы ты…»

Ворон презрительно смеётся, сплёвывает жвачку ему под ноги.

«Какашка ты розовая, Тошечка. А если б я стреляться предложил?»

Разворачивается и уходит. Не торопясь, снимает крысу с плеча, может быть, суёт за пазуху. Антон стоит, как уже оплёванный, и знает, что Лариса позвонит и скажет: «Я сегодня не могу. У Ворона тут сейшн…»

И Антон думает, что сегодня они будут шляться по улицам всю ночь — этот панк с размалёванной мордой и серьгой в ухе и самая лучшая девушка на свете. И что Воронов, чтоб он сдох, наверняка знает, каково прикасаться к её ногам. И может быть даже…

И вот он сдох.

И Римма — чудная, чудная тётка! Когда Антон позвонил Ларисе, чтобы рассказать про медиума, она болтала с ним целых полчаса и даже один раз рассмеялась. И он к ней уже три раза, заходил, сама ведь звала. И вот сегодня он напросился и она разрешила, хотя это против их общих правил. Даже, можно сказать, хотела, чтобы он пришёл.

Чтобы поговорить о Вороне. А потом выставила.

Антон плёлся по грязному тротуару к дому Риммы, не обходя луж и комков раскисшего в слякоть снега. Воронов, живой или мёртвый, стоял у него на дороге, по-прежнему стоял у него на дороге.

Римма тушила капусту. Капустный запах стоял не только в квартире, но и в подъезде — Антон учуял его ещё на лестнице. Дверь открыл Жорочка.

Жорочку Антон по непонятной причине недолюбливал. Мерещилось в нём нечто неприятное, хотя был Риммин сын существом очень добрым и кротким, и никогда не повышал голос, и всегда улыбался. Скорее всего, причина такого непонятного неприятия была в том, что Жорочка всё время находился поблизости и либо говорил о вещах, даже для Антона до тоски заумных, либо просто пожирал глазами. Почему-то не нравилось Антону, когда Жорочка на него пристально смотрел. Вот и сегодня — Антон пришёл поговорить с Риммой, а Жорочка притащился на кухню, уселся в углу на табурет и уставился на него, как на экран телевизора. Будто на Антоновом лице детектив показывали.

Но приходилось мириться. Что тут сделаешь?

А Римма, повязанная фартуком в голубую клетку поверх малинового бархатного платья, задумчиво созерцала капусту в глубокой сковороде с антипригарным покрытием и говорила:

— Я, конечно, могла бы предложить тебе приворот, Антоша. Но ты сам должен понять — это всё-таки нарушение естественного порядка вещей, попытка исправить карму. А к чему ведут такие вещи, очень тяжело предсказать. Тем более, если речь идёт о такой женщине.

— Да я и не думал, — заикнулся Антон. Римма хмыкнула.

— Знаешь, милый, я же не без глаз. Я прекрасно вижу, что эта девица тебе не безразлична — и не вполне естественно. Ты подумай, — продолжала она, помешав капусту лопаточкой, отчего запах усилился, — ну что общего между тобой и этой особой, курящей, пьющей, циничной, холодной и себялюбивой? Я просто удивляюсь, как она сумела не начать колоться вместе с этим своим гопником, который на тонком уровне превратился в настоящую тварь.

— Да он был не гопник, — попытался возразить Антон. Римма закатила глаза.

— Послушай меня, Антоша, я тебе в матери гожусь. У тебя есть талант, но ты предпочитаешь не видеть то, что для всех кругом очевидно. Она тебя использует, и использует именно для всей этой мерзости. Ты веришь, что она общалась с этим духом?

Антон пожал плечами.

— Он воздействует на неё, — Римма посыпала капусту чем-то серым и остро пахнущим из баночки в горошек. — Девица уже просто кукла для чёрных сущностей, её душа выгорела… а тобой она питается. Сосёт энергию. Причём это так давно началось, что ты уже привык. Ты от неё зависим, Антоша. С этим пора кончать.

Антон машинально покачал головой.

— Не спорь, — сказала Римма. — Эта девица — энергетический вампир. Хочешь капустки?

Антон снова потряс головой. Ему было тоскливо.

— Она полезная, — сказала Римма, накладывая капусты на Жорочкину тарелку. — Я о капусте говорю. А твоя Лариса… Ты же сам составлял ей натальную карту. Неужели тебе это ничего не объяснило?

Антон с отвращением посмотрел, как Жорочка ест капусту. Заглянул в чашку с жидким травяным чаем, которую Римма поставила перед его носом. Ему хотелось котлету, но при Римме поедание мяса не обсуждалось вообще, а поедание мяса в пост — в особенности. Антон вздохнул. Римма присела за стол и принялась изящно кушать капусту.

— Сегодня у меня будет гость, — сказала она, жуя и поглядывая на часы. — Молодая женщина, разведённая, на которую навёл порчу бывший муж или кто-то по его заказу. Я предложила бы тебе остаться. Ты дождёшься конца сеанса, а потом мы подумаем, как избавить тебя от энергетического вампира. Хорошо?

Антон кивнул. Ему было грустно. Хотелось защищать и выгораживать Ларису вопреки очевидным фактам, вроде гороскопа и её чёрной ауры. Антон поймал себя на безумной мысли, что почему-то хочется защищать и выгораживать и Ворона тоже — хотя бы в том, что он уж точно не был гопником. Но Римма говорила вещи, справедливые в целом — и нелепым казалось цепляться за частности.

И было интересно взглянуть, как снимают порчу.

Поэтому Антон не стал ничего говорить. Он просто сидел в хорошенькой, чистенькой кухоньке Риммы, давился чаем с привкусом затхлого сена и бездумно рассматривал банки с какими-то сушёными травами, холодильник с экологической эмблемой на дверце и овёс, прорастающий в тарелке на подоконнике. А Римма мыла тарелки из-под капусты, снимала передничек и подкрашивала губы тёмно-коричневой помадой.