Дар демона - Рианна Авалонская

Ребята Мэля, конечно же, оказались оборотнями, и, конечно же, в глазах каждого горел лунный огонь.

«Янтарноглазые» — вспомнилось Арону, — «иррау», так называли этих полулюдей на севере. В далеком детстве матушка рассказывала ему сказку, которая была на самом деле сердцем легенды, переделкой истинной истории.

Однажды, говорилось там, в страшную ночь Передела к одному племени пришел юный бог, не назвавший своего имени, и предложил сделать так, чтобы не умирали от голода дети, не уходили добровольно в зимнюю стужу еще живые старики. Предложил им стать лучшими среди всех охотников, обрести нюх, ловкость и быстроту зверя. А когда люди спросили, в обмен на что он даст им это, бог лишь засмеялся и сказал: плата так мала, что, отдав ее, они даже не поймут этого. И они действительно не поняли. Ни они, ни их дети, ни дети их детей…

Так рассказывала его матушка, дочь жрицы и внучка жрицы. А когда сын спрашивал, что именно они, эти люди, принявшие дар бога, потеряли, смеялась и говорила — «спроси у них, если встретишь, что нужно потерять, чтобы стать полулюдьми, потому что я этого не знаю».

Жаль только, она никогда не упоминала, кем становятся те, кто принимает дар темной магии, и что при этом теряют. Душу?

Арон слушал молча, не вмешиваясь в разговор полукровки и оборотней, лишь иногда скользил взглядом по незнакомым лицам.

Слушал про жизнь столицы, про ту ее часть, которая известна тайным службам императора, и про ту, о которой они не должны подозревать. Про нелюдей, скрывающихся под человеческими масками, про полулюдей и про обычных смертных. Про надменных эльфов, про Народ Песков, впервые со времен Первого Императора приславших посольство в Эверград.

Просто слушал, слишком опустошенный внутри, чтобы испытывать какие-то эмоции.

Крупица за крупицей, возвращалась магия. Крупица за крупицей — вспышки огня, власть над водой, землей, воздухом. И тьма. Нет, не так: Тьма. Обладание ею было самим сладким, самым желанным; и Тонгил метался на широком ложе, пойманный между сном и явью, не в силах вырваться, уже не желая вырваться. Сперва — лишь способ выжить, нежеланный дар, теперь…

А потом сон победил, принеся на крыльях обрывок не то сказки, не то воспоминания:

Глаза чужака залиты чернотой, словно дегтем, по самые ресницы. Ни радужной оболочки, ни зрачка, — там, откуда он явился, в них нет нужды.

— Радуйся, маг, — голос чужака гулко катится по пустынному прибрежному гроту, по затерянному храму сгинувшего морского божества, с некоторых пор принадлежащему божеству новому. — Радуйся!

Маг молча кивает, принимая древнее приветствие, которое теперь сохранилось лишь в самых затерянных углах мира, но не отвечая тем же. Радость — он не желает никому делить с ним это чувство. Не желает, а потому молчит: ведь здесь все слова имеют силу, имеют власть над реальностью.

Черноглазый кланяется в пустоту грота, и делает шаг в сторону, растворившись в тенях.

Маг скользит взглядом по остаткам таящего эррэ вестника — не рожденного, созданного — по игрушке бога — и отворачивается. Однажды он тоже сможет создавать собственные игрушки — также походя ломать их — и воссоздавать вновь. Из пепла, из воды, из тьмы.

Однажды.

А пока он должен предстать перед богом, которому обещал служение, посмотреть в его вечно изменчивый лик, взять глоток его мудрости и горсть его страха.

Стены грота раздвигаются, растут, узкая щель неба становится еще меньше, отодвигается, исчезает. Меркнет и так неяркий солнечный свет, возвращая власть тьме.

Маг улыбается — тьма его сестра, самая верная возлюбленная, самый драгоценный дар. Магу повезло с богом — бог тоже любит тьму…

Тьма продолжала смотреть на него, даже когда он проснулся; тянулась к нему, в самую глубь души, шептала — «вот она я, здесь, рядом, только протяни руку», — а потом ускользала, прячась в тенях. И даже солнце, яркое летнее солнце, не могло ее прогнать. Или не хотело. Они, казалось, были заодно: яд солнечной гидры в его крови и сладкая ложь Тьмы — в ней же. А сила возвращалась, все быстрее и быстрее.