Бертран из Лангедока - Дмитрий Володихин

Потом Итье произнес:

– А отец наш затевает что-то. И жонглера этого не зря притащил.

Бертран на брата исподлобья глянул:

– Что он может еще затевать? Ему что, мало?.. – И добавил обиженно (он ревновал): – Ты лучше меня отца нашего знаешь.

Итье только вздохнул – глубоко-глубоко.

А девочка Эмелина поерзала в кресле и наконец отважно вмешалась:

– А я знаю, что батюшка затевает! Он хочет отобрать Аутафорт у нашего дяди Константина.

– И так уж половину доходов с этих земель сторговал, – сказал Бертран. – Чего ему еще желать? Ведь Аутафорт – наследство домны Агнес.

– Что с того? – задорно сказала Эмелина, отцова любимица. – Я знаю. Ему половины мало. Он хочет весь Аутафорт, со всеми его башнями и стенами.

Бертран хлопнул по столу так, что шахматные фигурки подпрыгнули.

– Ну, хватит!.. Вздумала тоже – рассуждать…

Эмелина покраснела до слез, голову пригнула и прошептала упрямо:

– Я не рассуждаю, я чувствую…

* * *

Наевшись, напившись, удачно слазив под юбки к Лизе, жонглер Юк решил, что потрудился достаточно и пора отойти ко сну, но тут его пробудили и велели ступать к эн Бертрану – зовет.

Бертран, едва жонглера завидев, спросил – как, хорошо тому нынче или худо. Юк отвечал, что поначалу было куда как худо, а теперь снова стало хорошо. И поведал о своих странствиях.

По словам Юка, выходило так, будто обошел он весь Перигор и Лимузен, везде побывал, всюду проник и не найдется места, где бы он не пел. В одних местах встречали его с радостью, в других же бывал бит – и все из-за преданности эн Бертрану.

Слушал Бертран, губу покусывал. Явно о чем-то своем раздумывал.

Юк, конечно, это видел, но очень уж увлекся и потому остановиться не мог. Все сипел, хрипел и простуженно выкашливал долгую песнь о перенесенных невзгодах и страданиях.

Наконец прервал его эн Бертран, закончив свою думу и обратив ее в такие слова:

– Не знаешь ли ты, где нынче обретается Хауберт-Кольчужка? Не слыхать ли о нем чего-нибудь?

Юк глаза вытаращил. Ибо по одному только этому вопросу мгновенно догадался обо всем, что лежало на сердце у эн Бертрана. И отвечал Юк осторожно:

– Видел я его дней восемь назад к северу от Далона… В деревушке одной. Подумывает к Адемару податься. Граф Риго, говорят, возобновил вражду с лимузенским виконтом, так что наш доблестный эн Толстяк от услуг Хауберта с его сворой не откажется.

– Эн Толстяк наемников на своей земле истреблял, как крыс, – сказал эн Бертран. – Напрасно Хауберт на него рассчитывает. Адемар и своими силами с графом Риго управится. Граф Риго ведь не уничтожать его собрался, а всего лишь к рукам прибрать.

Юк головой лохматой затряс.

– Ох, эн Бертран, вижу, куда вы клоните! Неужто мало мы с вами бед претерпели!..

Бертран искоса поглядел на своего осипшего жонглера.

– Да? – только и вымолвил он.

* * *

И отправились в путь эн Бертран и Юк Пятнистая Рожа. Юк с головы до ног в теплые меховые плащи закутался и оттуда, как из норы, надрывно кашлял и носом тянул. Бертран же ехал налегке. От мыслей ему жарко было. Так жарко, что и снег вокруг него, казалось, плавился и таял.

Брабантцев они застали там, где расставался с ними Юк, – в маленькой деревеньке, на землях Гильема де Гурдона (Юк считал дни пути пешим ходом, а конными они добрались туда куда быстрее). Гильем о присутствии Хауберта, видать, пока что и не ведал, иначе бы согнал.

Завидев Бертрана, Хауберт сперва принял его за здешнего властителя и приготовился к долгому лживому объяснению, но затем признал эн Бертрана и заулыбался. А почему бы Хауберту и не улыбнуться при виде эн Бертрана, коли тот сполна рассчитался с ним за услуги и теперь явился с откровенным намерением снова нанять хаубертовых молодцов для сходного же лихого дела.

К слову сказать, под началом Хауберта-Кольчужки ходило сейчас не одиннадцать, а двадцать три человека. Прибился еще кое-кто из разрозненных отрядов, которыми сочилась лангедокская земля, израненная долгими распрями.

Пригласил Хауберт эн Бертрана в дом, где жил, изрядно потеснив хозяев (а те и роптать не смели). Понимал, что торг предстоит долгий и заранее к этому приготовился. А эн Бертран еле заметно улыбался уголками рта. Готов был выдержать любые наскоки и штурмы от Хауберта, ибо стал как неприступная твердыня.

А будешь тут твердыней, когда денег в обрез.

Трясли оба в воздухе пальцами, считали-пересчитывали, умножали безанты на пехотинцев, делили турские ливры на число конных, вычитали динарии из общего количества убитых…

Хауберт напирал на то обстоятельство, что конных в его отряде теперь восемь. Указывал на искусство лучников, которым полагается в полтора раза больше, чем обычным пехотинцам. Говорил долго, жарко, увлеченно. Хорошо говорил. Из севильского еврея слезу бы выдавил.

А эн Бертран – бух на стол перед Хаубертом свой единственный, зато неотразимый довод: мешок с деньгами!

– Пойдешь со мной, – так сказал эн Бертран, – все это твое. Дели, как хочешь. Хочешь – между всеми поровну, хочешь – отдай все конным да лучникам, а себе оставь один шиш с маслом. Это уж дело хозяйское.

Запустил Хауберт руку в мешок, зачерпнул горсть, монеты на стол высыпал, ладонью их пригладил. Ах вы мои славные, ах вы мои милые, веселые мои, круглые дружки-приятели…

И сдался Бертрану Хауберт.