Призрак улыбки - Дебора Боливер Боэм

Из предложенного меню мы всё выбрали одинаково: рыбу-меч, а не бифштекс, салат, а не суп, минеральную воду, а не вино. Обе сочли предложенный набор фильмов чудовищным, а когда, пообедав и включив лампы для чтения, мы обе вынули детективы Минетт Уолтерс (у нее была «Скульпторша», у меня — «Ледяной дом»), это решило дело окончательно. Мы явно были настроены «на одну волну» и поэтому, отложив книжки в сторону, устроились поудобнее, предвкушая долгий и подробный разговор.

Когда наша беседа перевалила уже на второй час, а небо за маленькими иллюминаторами сделалось чернильно-темным, дело дошло до обсуждения моих невероятных приключений в Долине Ада. Исповедоваться дорожным попутчикам — старо как мир, я понимала это, но в Амалии Олдрич (так ее звали) было что-то настолько располагающее и внушающее симпатию, что я решилась доверить ей свои самые сокровенные тайны. Она уже успела рассказать кое-что очень личное о неудачном романе с женатым другом своего отца и еще об одном — с известным профессором Гарвардского университета, тоже женатым, — беспорядочное повествование, которое она печально завершила словами: «Ну, довольно о моих постыдных глупостях. Надеюсь, в Сэндае есть хоть несколько неженатых мужчин».

Моя исповедь началась с аккуратно обработанного рассказа о путешествии. Но уже вскоре я обнаружила, что выкладываю Амалии все загадки и странности, связанные с поездкой в Долину Ада. Сначала я еще притворялась, что священник был этаким бесполым добрым самаритянином, но в конце концов все же призналась вызывающей полное доверие незнакомке, что Гаки-сан — это любовь (и возлюбленный) всей моей жизни и я с нетерпением считаю дни, оставшиеся до момента, когда мы снова сможем быть вместе.

— Да, — сказала Амалия, когда я закончила. — Это готовая повесть. И тебе надо ее написать.

— О нет, — возразила я. — Это немыслимо, во всяком случае, для публикации. — При этом я умолчала о том, что подробно описывала все в дневнике — то добиваясь катарсиса, то заклиная.

Полет был необычно длинный, с посадкой в Лос-Анджелесе, и к моменту прибытия в аэропорт Нарита мы уже чувствовали себя давними подругами. Иногда этакая интимность в замкнутом пространстве к концу начинает горчить, но в случае с Амалией Олдрич я ощущала потребность и в будущем сохранить наше знакомство. Она показалась мне женщиной, с которой можно быть без обиняков откровенной, а именно этого мне и не доставало всю мою суетливую, настоящих корней лишенную жизнь. Обменявшись номерами телефонов и электронными адресами, мы, пройдя через таможенный контроль, крепко, как настоящие друзья, обнялись и простились.

* * *

Санта-Тут, Санта-Там, Санта-Еще-где-то. В ближайшие несколько месяцев мой маршрут имел ярко выраженную клерикальную окраску: все эти мало кому известные святые, все эти пышно-алебастровые обители с их попытками сохранить роскошь, маскирующую скудость финансов и социальные катаклизмы. Порою, пытаясь вымучить очередную хвалебную песню очередному псевдо-процветающему острову, я чувствовала тревогу, что вот-вот исчерпаю запас метафор и гипербол и не смогу уже описать пылающий закат, лукуллов завтрак или прогулку под луной. Но, разумеется, в конце концов мне удавалось соорудить нечто достаточно экстравагантное, и никто вроде бы не замечал, что я бессовестно повторяюсь. Сама же я, конечно, замечала, и всякий раз, когда писала «грандиозный», «великолепный» или «восхитительный», невольно ожидала, что компьютер укоризненно загудит и объявит: «Простите, этот перечень уже исчерпан».

Однажды тихим, жарким, безветренным августовским вечером я, сидя на диване, смотрела по телевизору какую-то несусветную чушь. Гифу и Пиггот свернулись клубками по обе стороны, и вдруг зазвонил телефон. «Алло!» — сказала я, подивившись, кто мог звонить в десять вечера. При мысли, что это наконец Гаки-сан, пульс мой участился.

— Джозефина? Это Амалия. Прости, что я не писала тебе так долго, но я ведь предупреждала: корреспондент из меня никакой.

— Амалия! Как я рада! И при чем тут извинения, я тоже ведь не писала. Ну, рассказывай: что там у вас в Сэндае?

— Главная новость — я нашла фантастическую информантку: знаешь, одну из этих слепых старух-сказительниц. Записываю за ней все свободное время: она так стара, что, сама понимаешь, нельзя терять ни минуты. Так вот, она рассказала мне совершенно невероятные вещи, такие, о которых нигде не прочтешь.

— Потрясающе, — согласилась я. — А как со второй задачей? Холостяки в Сэндае отыскались?

— Ах вот ты о чем! — Амалия засмеялась. Где-то у нее за спиной раздавалась музыка, что-то как бы позвякивало, скорее всего, это был концерт для клавесина. А еще дальше слышался резкий щелкающий звук, вызывающий в памяти урок танца, на котором разучивают ирландский степ, но в данном случае, как я знала, вызываемый кем-нибудь из соседних жильцов, добровольно берущим на себя обязанность пройти с деревянной колотушкой от дома к дому, напоминая — в соответствии с давней традицией, — что перед тем, как лечь спать в хрупких, сооруженных из дерева и бумаги спаленках, необходимо погасить свет и выключить газ.

— Собственно говоря, — теперь голос Амалии звучал почти робко, — для общения у меня почти не было времени, но один, очень по-своему интересный мужчина, здесь есть, и — чудо из чудес — он даже свободен, но, похоже, вовсе не видит во мне женщину — ты понимаешь, что я имею в виду?

О да, я хорошо понимала.

— Он японец?

— Американец, и, как ни смешно, из Бостона, хотя лето проводит в Ньюпорте, где увлекается яхтами. Он филолог, уже защитил диссертацию. Окончил Гарвард за несколько лет до меня. Должно быть, я тысячу раз проходила мимо него по Гарвард-сквер. Но какова ирония! Нужно было проделать весь этот путь до Сэндая, чтобы парень из Гарварда получил шанс от меня отмахнуться.

— Что? Ты сделала шаг вперед, а он от тебя отмахнулся?

— Ни в коем случае! Я никогда бы не осмелилась! Нет, просто он проявляет ноль интереса. Думаю, у него есть хорошенькая японочка — у самцов этого типа обычно так и бывает. Ну хватит. На самом-то деле я звоню сообщить кое-что из рассказов моей сказительницы. Они невероятно перекликаются с историей, которую я услышала от тебя в самолете. Похоже, что…

И Амалия разразилась монологом, продолжавшимся по крайней мере двадцать минут, после чего мы пожелали друг другу спокойной ночи и попрощались.

А я так и осталась сидеть на диване, слепо уставившись на экран телевизора, где передавали новости — мгновенно сменяющиеся изображения льющейся крови, сальмонелл и новорожденных панд в зоопарке. Суть того, что сказала Амалия, была ясна и вызывала дрожь озноба: мне никогда и ни в коем случае нельзя возвращаться в тот храм в Долине Ада. Чудом удалось мне избежать гибели, и только дура еще раз пойдет на смертельный риск.

Судя по всему, дело обстояло так. Из рассказа Амалии о моих приключениях старуха-сказительница заключила, что Гаки-сан — какой-либо из духов зла. Далее, по ее мнению, никак не может быть случайностью, что слово «гаки» — это по-японски «голодный призрак». К тому же ту область Японских Альп, куда я попала, она назвала пользующимся дурной славой местом, где расцветает все сверхъестественное, и добавила, что по этой причине она почти и не заселена. Амалия взяла с меня обещание ни в коем случае туда не возвращаться, и я нехотя согласилась. Ее забота о моем благополучии была, бесспорно, искренней и снова возвращала к размышлениям над всеми таинственными загадками и прежде всего над главной из них: почему Гаки-сан отказался видеть меня в течение целого года.