Призрак улыбки - Дебора Боливер Боэм

— Это здесь, мисс, — сказал водитель, останавливая машину, старый, зеленый, как кузнечик, «джипстер».

Я перегнулась через сиденье и взглянула на счетчик.

— Можно вам заплатить?

Мужчина с негодующей гримасой замахал руками, словно я предложила нечто непристойное.

— Я из клана Мотыльков, — сказал он с достоинством. — И делаю это из любви, а не ради денег.

Он отъехал, подняв облако пыли горчичного цвета, а я осталась стоять на поросшем травой, формой напоминающем наковальню утесе, нависшем над морем, у ворот самого прелестного из когда-либо виденных мною кладбищ. Над головой грациозно кружились маленькие белые птички с красными ножками и клювиками того же цвета, а ярко-зеленую лужайку окружали кустарники, покрытые соцветиями красного жасмина, такого же глубокого оттенка мурасаки, как мое платье. Памятниками в большинстве случаев служили необработанные естественные валуны, серые, рыжевато-коричневые или табачного цвета, с именами усопших и датами смерти, написанными какими-то водоустойчивыми цветными мелками, но было здесь также несколько «любовных надгробий», о которых я писала пять лет назад. Это были грубо отесанные камни, формой напоминающие два слившиеся в тесном объятии тела; предназначались они для пар, погибших в один и тот же день, то ли от несчастного случая, то ли во время одной из войн. Вокруг надгробий высажены были оградки из зелено-гранатовой amatti — благоухающей мяты, она же — «Трава Афродиты с острова Кулалау», которую продавали сушеной в подарочном ларьке в аэропорту, как продавали чай, саше и ароматические смеси.

Я брела через лес камней, горюя по поводу краткости иных жизней и ощущая уколы зависти при виде красивой пары антропоморфных кусков лавы, связанных вместе плетеным жгутом и снабженных надписью: «Тикко и Пууа, Вечная Верная Любовь». Все мужчины, которых мне довелось любить, всегда уходили, бросая меня, или же страшным образом разочаровывали, так что мало похоже было, что я когда-нибудь упокоюсь в мире под общей надгробной плитой, «эротической» или какой-либо другой. Нет, наверное, я закончу свои дни, как один из тех голодных призрачных духов, о которых сказала мне Амалия, умру, продолжая искать любовь — в каком-то другом измерении.

Исследуя надгробные надписи, я видела имена Кэлвина и Клементины, Баатиса и Луэллоса, но Раади Улонгго не находила. Мелькнула мысль, что меня завезли на другое кладбище, но в тот же момент я заметила сине-белого зимородка, сидевшего на большом гладком серовато-коричневом камне в обращенной к морю части кладбища. Я двинулась туда, не сводя глаз с лазурной прозрачной поверхности моря и утопающих в зелени островов, каждый из которых связан с главным длинной высокой грядой песка угольно-черного цвета. Когда я добралась до камня, птица странно взглянула на меня, вспорхнула и исчезла. И в тот же момент я увидела надпись, каллиграфически выведенную мелком пастельного цвета:

Раади Улонгго

Родился в 1969. Умер в 1995.

Жизнь коротка,

но возможности безграничны

Опустившись на влажную траву, я, стоя на коленях, положила к подножию камня букет наскоро собранных плюмерий. «Дорогой Раади, — пробормотала я, словно диктуя письмо. — Я очень скучала, и мне страшно жаль, что ты умер. Не буду утверждать, что никого после тебя не любила, но никогда не переставала о тебе думать и чувствую, что, останься ты жить, мы были бы добрыми друзьями. Ты был такой добрый, яркий, блестящий молодой человек; и даже если какие-то из твоих принципов вызывали у меня несогласие, я всегда тебя уважала. Именно поэтому я ненавижу войну: она крадет у мужчин молодость и невинность и отбирает у мира чудесные достижения, которые эти молодые мужчины могли бы свершить, лишает нас их прекрасного общества. Знаю, ты верил в переселение душ, и гадаю, не стал ли ты этим вот зимородком? Если так, то надеюсь, что ты с удовольствием кружишь по небу и добываешь себе вдоволь рыбы, червей или что там еще любят есть зимородки».

В этот момент за могильным камнем послышался непонятный шум, и я подняла глаза; надо мною стоял, улыбаясь, Раади Улонгго — живой-живехонек и еще вдвое более красивый. Мне часто приходило в голову: что будет, если я вдруг увижу привидение. Теперь это известно. Я отчаянно вскрикнула и провалилась в глубокий обморок.

* * *

В моей гостиничной комнате, попивая холодный, цвета божоле чай из соцветий ибикуса, я получила очень простое объяснение всему случившемуся. В тот день девяносто пятого года, когда портье сказал мне, что в Раади выстрелили, я почему-то сразу приняла на веру: выстрелили и убили. На самом деле, рассказывал мне Раади, он был настолько тяжело ранен, что родственники, опережая события, воздвигли ему надгробие, но он удивил всех, выйдя из комы, а потом медленно, но окончательно поправившись.

— Но почему же ты не дал мне знать, что жив? — Радость от осознания, что Раади по-прежнему здесь, на земле, сменилась раздражением от его необъяснимого молчания. — И почему, поправившись, ты не убрал этот камень?

— Думаю, он мне скоро понадобится, — с легкой мальчишеской улыбкой, которую я так хорошо помнила, ответил он. — А что касается тебя, я ведь не знал, что ты сочла меня убитым, знал только, что сама перестала подавать признаки жизни. Прости. Я решил, что служил тебе только лишь незначительным развлечением. Когда мы были вместе, мне так, конечно, не казалось, но когда ты не прислала даже открытки…

— Вместо этого я зажгла двадцать шесть свечей и помолилась о твоей бессмертной душе. — Мы оба рассмеялись, и это разрядило напряжение. Раади рассказал мне, что после нашей последней встречи у него было несколько подружек, но никто из них не понимал его так хорошо, как я. «Иди сюда», — сказал он, погладив место рядом с собой на диване, но я лишь покачала головой.

— Понятно, — холодно проговорил он. — Ты призналась на кладбище, что у тебя кто-то там появился. Кто же он? Автор бестселлеров? Гениальный ученый? Или большая шишка в бизнесе?

Что я могла ответить? Я ведь сама не знала, кем был Гаки-сан. Я знала только, что пообещала хранить ему верность, и не могла даже помыслить о том, чтобы нарушить слово так незадолго до назначенной даты, когда до десятого октября оставалось всего каких-то две недели. Меня отчаянно тянуло к Раади, и не только потому, что он был ослепителен — высокий, загорелый, курчавый, с широким открытым лицом и веселой улыбкой, — но и потому, что это был именно он, человек, с которым нам было когда-то так хорошо.

Но уступить ему, а потом меньше чем через месяц прийти к Гаки-сан? Это слишком напоминало бы стиль моей матери. И если я разрешу себе просто гнаться за получением плотских радостей, то и глазом моргнуть не успею, как буду болтаться где-нибудь около стойки бара захудалого отеля, невнятно бормоча: «Милый! Угости рюмочкой, а?» Сохранить верность Гаки-сан в течение целого года сделалось для меня символической целью — талисманом, который убережет меня от превращения в копию матери, когда-то подающей надежды писательницы, а теперь пташки, пытающейся подцепить в баре хоть кого-нибудь.