Огнедева - Елизавета Дворецкая

Но вот наконец все вещи были разобраны, все предсказания получены. Лелю снесли на руках с Дивинца, снова посадили на коня и повезли к мысу, где крутой берег высоко вздымался над водой.

Солнышко катилось ко западу,

Ой, Лели-лели!

Красное катилось ко темному;

Светел месяц на востоке,

Он светит, не меркнет,

Кидает лучи яркие,

К Лелюшке, белосветушке,

— пели женщины о том, как мать Лада и отец Ярила провожают свою дочь к ее жениху, сильному и могучему Волхову. Продолжая петь, коня привели к обрыву, снова расстелили овчину и поставили на нее Лелю. Под длинные песни невесту начали готовить: мать с причитаниями прощалась с ней, просила прилетать к родным хоть легкой пташечкой. Пояс развязали, покрывало с нее сняли, и Одд, со все возрастающим беспокойством наблюдавший за происходящим, наконец увидел лицо Яромилы. После столь долгого дня девушка выглядела бледной и усталой, голова у нее кружилась, и было видно, что она с трудом стоит на ногах.

— Они что, собираются принести ее в жертву? — Одд в ужасе повернулся, выискивая, кому бы задать этот вопрос, и заметил поблизости Домагостева братанича Гребня.

— Жива будет, — утешил его парень и добавил, пробурчав себе под нос: — Если Волхов даст… — Он уже не впервые наблюдал снаряжение Лели в подводные палаты Волхова, и каждый раз, как у всякого из ладожан, у него мурашки пробегали по спине при мысли о том, что ведь Волхов может и забрать свою невесту.

Однако Одд, не слишком успокоенный его словами, начал пробираться поближе к берегу.

С Лели тем временем сняли все, кроме красной нижней рубахи. На голову ей возложили новый венок, огромный и пышный, пожожий на цветочный куст. Женщины пели, подводя невесту к самому обрыву. И вдруг пение оборвалось, ее отпустили — и она бросилась с обрыва прямо в воду!

Народ охнул и закричал сотней голосов, и в крике этом были ужас и потрясение. Причем кричали все разом — и варяги, которые впервые видели обряд «свадьбы Волхова», и ладожане, уже многократно бывшие его свидетелями. Насколько чистосердечной была их любовь к своей богине, настолько неподдельно они сейчас ужасались и горевали по ней. Богиня Леля умерла, ушла в Нижний мир, и с ее уходом кончилась весна, прошла пора расцвета, уступая место поре созревания и увядания — темной половине года, Ночи Богов.

Потрясенный не меньше, а то и больше прочих, Одд решительно пробился через толпу к самому обрыву. Чьи-то сильные руки схватили его сзади, будто хотели помешать ему броситься в реку, но он, не обращая внимания, глянул вниз. Он ощущал ужас и потрясение толпы, накатывающиеся со всех сторон, и сам почти видел то, что рисовалось в их воображении — огромный черный Ящер, который поднимается с холодного темного дна сквозь толщи воды, его уродливая голова с длинной пастью, тянущаяся к маленькой, тонкой фигурке у поверхности… Вот-вот мелькнет в волнах реки исполинское черное тело — и девушка в венке никогда больше не покажется…

Сначала ничего не было видно, только круги широко расходились по мелким волнам да рябь сверкала на солнце тысячами звезд. Потом крики вокруг зазвучали по-иному, с облегчением и радостью, люди хватали друг друга за рукава, указывая что-то на воде. Одд вгляделся, прикрыв глаза от солнца, и увидел в реке среди волн рыжую голову. Мелькнули плечи в красной рубашке. Яромила, уже без венка, уверенно плыла к берегу, где была под кустами отмель и где она могла выбраться на сушу, и длинные распущенные волосы устремлялись за ней широкой волной.

— Слава Ладе и Макоши! — Стоявший рядом Ранята глубоко вздохнул от облегчения, убрал руку с плеча Одда и сделал обережный знак, не сводя глаз с девушки. Одд оглянулся на него. — Уж сколько лет смотрю… еще пока Милка наша невестой Волхова была, покуда замуж не вышла. Теперь вот Ярушка. А ты гляди и все жди: выплывет, не выплывет? Отпустит ее Волхов-батюшка или себе заберет? И что поделаешь — дедами так завещано, богами велено…

Милорада с Велерадой уже спешили к отмели, держа наготове простыню и чистую сухую рубашку. Но смотреть на это по обряду не полагалось, и народ потянулся к Купалиной горе, где ожидалось продолжение праздничного действа. Уже приблизился вечер, солнце садилось, но было еще совсем светло — темноты сегодня вовсе не будет, — и праздник только набирал силу. Казалось, после принесения жертвы Волхову люди расслабились и повеселели — все самое торжественное и страшное осталось позади, впереди ждали пир и веселье до утра.

У Купалиной горы уже было оживленно: женщины развели несколько костров — не обрядовых, обычных — и в котлах варили кашу и яйца из собранных накануне припасов. Мужики сидели возле бочек с медовухой, в нетерпении поглядывая на них и намекая, что, дескать, пора бы и попробовать. Не перестояла ли? Но молодая Святоборова жена Солога, вооруженная здоровенным черпаком на длинной ручке, бдительно охраняла припас, и приближаться никто не смел. Женщины замешивали тесто для блинов в большой кадушке — близилось время общего пира. Стояли широкие горшки с молоком, творогом, сметаной, сыром, медом, ягодным киселем.

Девушек было мало, и это сразу заметил Одд, который надеялся, что хотя бы теперь Яромила присоединится к подругам и будет вести себя, как обычная смертная. Но может, она вовсе не придет, может, бывшей невесте Волхова запрещено появляться на люди в тот день, когда она якобы ушла к своему грозному жениху? При мысли об этом Одд чувствовал досаду и даже ярость — сейчас он готов был вызвать на бой самого бога этой реки за право владеть Яромилой.

Людей на луговине, раскинувшейся между берегом и лесом, собиралось все больше, изредка мелькали и девушки, но той, кого он искал, по-прежнему не было. К Одду подошел Домагость — как жрец Перуна, он был одним из главных руководителей всего действа. В нарядной красной рубахе с Перуновыми знаками и бронзовыми бубенчиками, непрерывный звон которых обозначал Перунов гром, с высоким резным посохом, украшенным теми же узорами, взмокший, растрепанный, он, однако же, был весел и воодушевлен.

— Пойдем, князюшко, я тебя на хорошее место проведу! — предложил Домагость, указывая на бревна возле костров, покрытые овчинами. Они предназначались для старейшин, в то время как всякая мелочь должна была сидеть на траве, где придется. — Скоро будем огни возжигать, пирование начинать!

— А где твоя старшая дочь? — тайком осведомился у него Одд по пути. — Или о ней нельзя говорить? Она сегодня еще придет?

— Придет, придет! — Домагость, которому женщины не могли отказать в праве «попробовать» медовуху, ободряюще похлопал варяжского князя по спине. — Не беспокойся, появится еще. Ведь Леля — она не только Волхова невеста, она еще и русалкам-росеницам старшая сестра и владычица, Росяная Мать! Будут русалки, будет и Леля! Смотри во все глаза — не пропустишь!

— А кто эти рю… рюсалк… — спросил Одд у оказавшегося рядом Раняты.

— А это, как ты давеча рассказывал, которые у вас в горах и в лесах живут и добрым людям пакости делают, — охотно объяснил тот.

— Хулдры? Тролли?