Рисуко - Дэвид Кудлер

Она уставилась на меня.

— Слышала…? — я ожидала, что она разозлится, но на ее лице появилась печаль. Она покачала головой, зажгла другую пилюлю и поднесла к ногам лейтенанта. — О, Рисуко. Я думала, что уловила чье-то движение снаружи. Этот идиот сказал, что мне показалось, но я знала… Ты все же одна из нас, да? Ты дала ему слишком много мака и устроила бардак в комнатах. Но ты все равно куноичи.

— НЕТ! — прорычала я, содрогаясь от гнева. Если бы у меня был меч… я бы его использовала, несмотря ни на что. Не вредить. — Нет! Я не убийца, как ты! Леди Чийомэ говорила, что куноичи — «особый вид женщин», но все вы такие! Убийцы! Я не могу быть одной из вас. Ни за что!

Миэко не отводила от меня печального взгляда.

— Но ты отравила вино Масугу. Он мог умереть от этого, знаешь ли… И хотя жениться он хочет на мне, ты ему тоже нравишься.

— Отравила? — пролепетала я. — Никогда! Ты…!

— Зачем? — вздохнула Миэко. — Чтобы порыться в его комнатах. Какая трата.

— Это сделала ты, а не я, — мои ладони впились в миску и имбирь. — Я знаю, что это тебя он обвинял в попытках его убить!

— Пять лет назад, — вздохнула Миэко, печаль выливалась слезами, — он попросил меня выйти за него замуж, и я…

— Отказалась, — сказала Чийомэ-сама с порога, — зная свой долг.

Мы с Миэко вскрикнули и обернулись. Госпожа одарила нас привычной усмешкой и прошла к нам. За ней шагал мрачный Ки Сан.

— Поздравляю, Рисуко, — сказала леди Чийомэ. — Ты заслужила пояс посвященной. Вот только им, наверное, придется повесить предательницу.

30

Бой белого и алого

— Я не предательница! — прокричала я, рухнула на колени и поклонилась. Имбирь высыпался на татами. — Это Миэко….!

— Нет, — сказала Чийомэ-сама. — Если бы Миэко поступила так из своих чувств и отравила Масугу, чтобы обыскать его комнаты, она не сделала бы это так неумело, — я удивленно подняла голову. Леди Чийомэ смотрела на Миэко, что кланялась рядом со мной. — И, конечно, если бы она хотела его убить, он бы умер. И никто из нас не был бы свидетелем.

Чийомэ-сама фыркнула и посмотрела на меня.

— Это сделал новичок. Дитя, — она обвела жестом комнату с отвращением. — Никто из моих куноичи не устроил бы такой беспорядок при такой простой работе. Точно не моя Миэко.

Я повернулась, чтобы обвинить ее, но Миэко дальше жгла полынь у пяток Масугу. Ки Сан поднес к губам лейтенанта настой, заставляя его выпить жидкость. Масугу давился ей.

— Рисуко, посмотри на меня, — резкий тон Чийомэ-сама заставил меня обернуться. — Я ходила в Убежище. Фуюдори и Маи сказали, что ты поздно пришла прошлой ночью, а они редко соглашаются даже в том, что солнце встало. И теперь я узнала, что ты использовала свои отличные умения, чтобы шпионить за лейтенантом и Миэко.

Я хотела говорить, но страх сковал меня, сжал горло, грудь, ноги. Я пыталась умолять ее глазами, но ее лицо было лишено тепла, и я отвела взгляд. За ней на двери висел свиток.

— Может, — леди Чийомэ говорила ледяным тоном, — ты решила сходить к Масугу, когда его не было в комнате? Может, ты принесла отравленное вино на случай, если он вернется, а ты не закончила? Ки Сан сказал, что учил вас травам, конечно, он клянется, что у тебя хватило бы ума не использовать сразу всю бутылку макового сока.

На стене была знакомая надпись:

«Быстро падают солдаты

Битва белого и алого

Лепестки на снегу».

Каллиграфия была очень знакомой. Моего отца.

— На кого ты шпионишь? — спросила старушка. — Имагава? Им конец.

Свиток был таким же, как тот, что висел на двери в моем доме, только вместо рисунка вишневых цветов на дне пергамента был ровный круг — полная луна, метка Мочизуки.

Отец. Кисть, которую он держал как нож. Я училась писать и любила смотреть, как он практикует каллиграфию и рисование. Он сидел в нашем дворе, смотрел на голую сакуру, длинный лист рисовой бумаги лежал на низком столике. Я пыталась повторять прекрасные письмена и цветы отца кусочком земли. Он писал стихотворение в, казалось, сотый раз, начал рисовать каскад цветов, и я спросила, зачем он рисует вишню осенью. Он задумался на миг, отложил кисть и сказал:

— Лепестки падают лишь раз зимой, но в твоей памяти они падают каждый день.

— БЕЛКА! — рявкнула леди Чийомэ. — На что ты уставилась?

Не посмотрев на нее, хотя я должна была, я указала и выдохнула:

— Откуда у вас стихотворение моего отца?

Леди Чийомэ моргнула и посмотрела на свиток. Она взглянула на меня, и недовольный вид сменился знакомым расчетливым выражением.

— Твоего отца?

— Конечно! — выпалила я. — Я знаю его наизусть! Я бы узнала этот почерк везде! Клянусь, это стихотворение отца!

— Знаю, — сказала она. — Он дал его мне.

Масугу застонал.

Я моргнула, а потом вдруг вспомнила, где я, кто я. Я упала на татами, от которого пахло маринованным имбирем, и начала извиняться за грубость.

Чийомэ-сама перебила меня:

— Идем, Рисуко. Пусть Ки Сан и Миэко заботятся о лейтенанте. А ты пойдешь со мной и все объяснишь.

Я подняла голову, но она уже уходила. Я пошла за ней на холодный двор. Братишки шли по сторонам. Я не знала, защищали ли они нас и присматривали за мной.

Я чувствовала себя как в первый день, когда шла, спотыкаясь, рядом с ее паланкином, покидая деревню, дом и свою жизнь.

* * *

Мы прошли по большому залу, где был только Аимару, стоял у лестницы, ведущей в комнаты Чийомэ-сама, переминаясь с ноги на ногу. Его обычно веселое лицо было мрачным и тревожным. Он отвел взгляд от меня, когда мы приблизились.