Чары колдуньи - Елизавета Дворецкая

Гроза через некоторое время утихла, но дождь шел до самого вечера. Укрывшись в лесу, поляне кое-как поставили шатры на прогалинах и прямо между деревьями, а большинство спряталось под ветвями елей, в кустах, наскоро соорудив шалаши и накрывшись плащами. Раненых кое-как перевязали, пожевали хлеба из котомок. О кострах и горячей каше пока говорить не приходилось.

В войске шли разговоры о том, что Перун гневается. Хотели спросить совета у волхвов — Судимера и Обрада, но те исчезли куда-то, будто их дождем смыло. Аскольд сидел в шатре вместе с Хортом и боярами и ждал прояснения. Если наутро погода наладится, он намеревался снова начать битву. Люди толковали о приметах — наладится ли к утру погода, но больше старались угадать волю Перуна — чем он так разгневан, что не дает сражаться? Опять начались разговоры о жертве — напрасно все же не принесли ее перед походом! Богов заставлять ждать да кормить одними обещаниями — себе дороже выйдет!

— Если Перун потребует жертву, я без раздумий отдам ему самое дорогое, лишь бы он позволил полянам победить, — ответил Аскольд, когда боярин Зареня намекнул ему на это.

Зная, как неохотно князь приносит жертвы, люди удивились. Они удивились бы еще больше, если бы узнали, что он имеет в виду под «самым дорогим».

Но уже к утру все изменилось, о жертвах больше не заговаривали. Среди ночи явились Судимер и Обрад — промокшие до нитки, похожие не то на водяных, не то на леших со своими длинными волосами, слипшимися от воды бородами и в потемневших от влаги накидках из конской шкуры. Оказывается, ходили они ни много ни мало к деревлянскому стану, где держали совет с волхвами Мстислава. Те тоже не сомневались, что сам Перун воспретил князьям сражаться, послав эту грозу. А стало быть, тем следовало договориться если не о мире, то хоть о перемирии до тех пор, пока воля богов не будет выяснена. Более того, Судимер и Обрад виделись с самим Мстиславом, который изъявил согласие на переговоры и наутро обещал ждать Аскольда на том самом поле.

По первому побуждению Аскольд ответил «нет», но старейшины убедили его согласиться. По войску уже разошлись слухи о гневе Перуна, и никто не пойдет в битву, неугодную Богу Воинов.

— Какой гнев, мы ведь не разбиты! — возмущался воевода Хорт, обходя стан и пытаясь убедить людей, что битва лишь просто отложена. — Перун не дал нам победы, но и деревлянам ее не дал! Завтра он будет на нашей стороне!

— Перун портки спустил да окатил нас! — выкрикнул кто-то возле одного из костров, и кругом раздался дружный смех. — Вот мы и разбежались с поля, будто курицы мокрые! Ни победы, ни гибели славной не дает Перун князю нашему, видать, плюнул на нас совсем!

Даже если заставить ратников взять оружие в руки, вряд ли удастся дать им боевой дух и уверенность в победе, если они убеждены, что сам Перун запрещает это сражение. Хуже того, воспротивься Аскольд переговорам — и его собственное войско в душе встанет на сторону Мстислава, который уважил волю Перуна и дал согласие на перемирие. Это сначала — в душе. А потом?

Несмотря на все свое упрямство, Аскольд не был дураком и понял, что придется уступить.

— Но у меня нет времени! — поначалу старался он убедить старейшин и воевод. — Со дня на день могут прийти русь и кривичи! Если я до тех пор не разделаюсь с Мстиславом, я окажусь как зерно между двух жерновов! И вы все со мной! У нас нет времени с деревлянами меды распивать!

— Так, может, удастся того… отложить, — намекнул Избыгнев. — Может, сперва с кривичами разберемся, а деревляне куда от нас уйдут? Уж пять веков сидят тут, так и еще посидят.

— А что, если старый хрен прослышал о руси? И теперь нарочно тянет время, дожидаясь, пока они подойдут? Тогда ему и не понадобится ничего делать, не надо будет воевать, посылать в бой своих людей и сыновей! Он просто подождет, пока русь разобьет нас… то есть мы разобьем русь, — поспешно поправился Аскольд, будто не допускал мысли, что может не устоять против северных врагов. — Все равно после победы мы будем обескровлены, и они возьмут нас голыми руками! Я не могу идти в бой, оставив за спиной деревлян! Это верная смерть, как вы не понимаете?

— Понимаем, княже. — Избыгнев переглянулся с остальными и вздохнул. — Против двоих одному не устоять. Если стравить их не выйдет, стало быть, с кем-то одним примириться надо.

— Примириться? — Аскольд поднял брови, будто не верил, что услышал такую глупость. — С кем? С этими волками, которые украли мою сестру и хотели украсть мой стол? Хотели сесть вам на шею? Или с кривичами, которые называются моей родней, а сами нарушают самые основы родового закона и предательски нападают на меня?

— Ну… так или иначе… Кто нам будет поваднее[13], с тем и…

— Если ты не примиришься с кем-то из них, княже, то они примирятся между собой, — подсказал Судимер. — Не помогай твоим врагам договориться против тебя. Иначе ты сам погубишь и себя, и все племя полян. Боги вручили тебе власть над ним, чтобы ты защитил твоих детей, стал для них земным Перуном, мечом и щитом в его руках.

Аскольд угрюмо промолчал. В памяти его всплыли обрывки русинских сказаний, которые он еще в детстве слышал от отца: подвыпив на пирах, князь Дир путано принимался пересказывать предания далекой северной родины. И в этих преданиях настоящим героем, носителем высшей доблести становился тот, кто сам решал свою судьбу и с открытыми глазами делал шаг навстречу верной смерти, своей отвагой приобретая славу в веках. И чем больше крови при этом проливалось, тем больше ему доставалось славы. Про спасение каких-то там племен в тех сагах ничего не говорилось.

Но пока он стоял во главе полян, ему приходилось считаться с их мнением. А иначе кто он? Наконечник копья без древка недалеко улетит. Его старшая дружина и волхвы стояли за переговоры с Мстиславом, который из двух врагов был ближе, а без их помощи ему не удастся убедить войско в необходимости сражаться.

Хмурое, влажное утро застало князя Аскольда вновь на том же поле. К счастью, дождь смыл, а утренняя свежесть приглушила тяжелый, отвратительный запах, неизбежно повисающий над полем смерти. С самого рассвета ратники с обеих сторон под присмотром волхвов убирали мертвые тела — некоторые из них за ночь уже были обгрызены лисицами и разорваны волками. Истошно крича, прыгали по полю вороны, не желали улетать прочь, даже когда их гнали, а садились неподалеку и ждали, не уйдут ли люди, не удастся ли вновь подобраться к сладкой добыче? Поляне и деревляне, занятые уборкой трупов, поглядывали друг на друга хмуро: кроме обычной вражды, они теперь видели в противниках виновников Перунова гнева.

Когда явились князья, тела уже были убраны, только валялись везде обломки щитов, разные части потерянного снаряжения. Мстислав пришел сам, только опирался на посох и на руку своего старшего сына Доброгнева. Высокий худощавый мужчина лет тридцати с продолговатым лицом и узкой бородкой совершенно не походил на отца. Внимательные глаза, высокий лоб, прорезанный морщинами, тревожный взгляд делали его даже старше на вид, и почти не верилось, что у Мстислава может быть такой взрослый сын.