Драконы Весеннего Рассвета - Трейси Хикмэн

– И как только ты это выдерживаешь? – спросил он, когда она вошла в комнату следом за ним и тихо притворила за собой дверь. – Это что, происходит каждую ночь?..

– Да, – ответила она, дрожа всем телом. Закрыла глаза, поглубже вздохнула – и прежнее самообладание тотчас к ней возвратилось. – Иногда мне кажется, что я совсем привыкла. Тогда я, дура, иду и заглядываю вниз. Песня-то сама по себе еще ничего…

– Да уж, – проворчал Ариакас, вытирая со лба ледяной пот. – Итак, государь Сот каждую ночь занимает свой трон и восседает в окружении неупокоенных воинов, а старые карги поют ему колыбельную!..

– Причем все время одну и ту же, – сказала Китиара. Содрогаясь, она рассеянно потянулась к графину, но он был пуст, и она вернула его на столик. – Каждую ночь прошлое приходит мучить его, и он не волен избавиться от пытки. Он обречен вечно размышлять о том, что же ему следовало предпринять, чтобы избегнуть своей нынешней участи – вечно скитаться по свету, не находя покоя. И темные эльфийки, немало способствовавшие его падению, принуждены заново переживать былое вместе с ним. Каждую ночь они повторяют свой рассказ. Каждую ночь он его слушает…

– О чем хоть говорится в их песне?

– Я запомнила ее наизусть, почти как он, – Китиара засмеялась, но озноб тут же вернулся. – Пошли за новым графином вина, и я расскажу тебе эту историю. Конечно, если ты никуда не спешишь…

– Я никуда не спешу, – сказал Ариакас и уселся в кресло. – Хотя, если ты вправду хочешь, чтобы я прислал цитадели, мне нужно будет вылететь на рассвете.

Китиара улыбнулась ему обворожительной кривой улыбкой, пленившей столь многих.

– Спасибо, господин мой, – сказала она. – Теперь уж я нипочем тебя не подведу.

– Я тоже думаю, что не подведешь. – И Ариакас невозмутимо позвонил в серебряный колокольчик. – Потому что в ином случае его судьба… – и он мотнул головой в сторону нижнего покоя, где достиг своего апогея жуткий стонущий плач, -…его судьба покажется тебе медом, прелесть моя.

РЫЦАРЬ ЧЕРНОЙ РОЗЫ

– Как тебе известно, – начала свой рассказ Китиара, – государь Сот был Соламнийским Рыцарем, честным и благородным. Увы, он был еще и человеком сильных, необузданных страстей и сам не ведал порой, что творил. Это-то его в конце концов и сгубило.

Его угораздило влюбиться в прекрасную эльфийку, ученицу истарского Короля-Жреца. К тому времени Сот уже был женат, но красота эльфийки заставила его тотчас позабыть о супружеском долге. И он отдался страсти, разом отбросив и священные обеты брака, и свою рыцарскую клятву. Солгав девушке, он совратил ее и привез сюда, в Даргаардскую Башню, пообещав вскоре жениться. Законная же супруга его исчезла при весьма подозрительных обстоятельствах…

Китиара передернула плечами и продолжала:

– Насколько я разобрала слова песни, там говорится, что, даже узнав об ужасных преступлениях своего возлюбленного, эльфийка продолжала хранить ему верность. Она денно и нощно молилась Богине Мишакаль, умоляя дать рыцарю возможность искупить грехи. И, по всей видимости, ее молитвы были услышаны. Государю Соту была дарована сила отвратить Катаклизм – правда, ценой собственной жизни.

Любовь девушки, с которой Сот обошелся столь скверно, придала ему сил, и Сот выехал в Истар. Говорят, Боги открыли ему: чтобы спасти Кринн и остатки своей чести, он должен был добраться до Короля-Жреца и остановить его.

В дороге, однако, рыцаря перехватили женщины-эльфийки, ученицы Короля-Жреца. Они знали о преступлении государя Сота и пригрозили погубить его. А чтобы он поменьше слушал свою возлюбленную – намекнули ему, что она в его отсутствие принялась ему изменять.

И Сот вновь поддался страсти, отмахнувшись от доводов разума. Бешеная ревность и жажда мести погнали его назад в Даргаардскую Башню. Едва переступив порог, он стал уличать безвинную девушку в гнусной измене. Именно в тот момент и разразился Катаклизм. Громадный светильник, стоявший тогда в нижнем покое, рухнул на пол, и девушку, державшую на руках дитя, охватило пламя. Умирая в огне, она прокляла рыцаря Сота страшным проклятием, обрекая его на вот эту самую жизнь без жизни – жуткую и вечную. Начался пожар, и Сот погиб в нем со всеми своими людьми, чтобы возродиться такими, какими мы их видим сейчас…

– Вот, значит, о ком ему напоминают каждую ночь, – вслушиваясь, пробормотал Ариакас.

В тихих владениях сна

Вспомни о ней.

Когда мир сновидений

Облекается тихим светом

И кажется, что близко благословение, -

Вспомни о ней!

Мы все равно не дадим позабыть.

Проживаешь былое снова и снова

Ты, давно бестелесный.

Ибо ты был первой тенью в обители света,

Разросшейся, как смертоносный нарыв.

Ибо ты был акулой в тихой воде,

Исподволь разинувшей пасть.

Ибо ты был ядовитой змеей,

Алчущей в тишине живого тепла.

Ты был подобен смерти младенца в люльке,

Дому, гниющему под дождем.

Через это – и худшее – ты проходил

Бестелесным видением, мести и скорби

Уже недоступным.

Вопли женщин рвали заветную тишину,

Но ты отворял глухие двери миров

И выпускал на волю чудовищ.

В вихре пламени погибало дитя

И страны горели.

И время пылало.

И расколотый мир готов был сгинуть навек,

Лишь бы знать, что отмерен срок,

Что тебя поглотила тьма.

Но ты проходил

Бестелесным виденьем,

Мести и скорби

Уже недоступным.

Только не скрыться от слов,

Звучащих в ночи,

За которой грядет новая ночь.

И так – до скончания дней.

Ненависть – вот спокойствие мудрецов,

А у вечности нет конца.

Сквозь рои метеоров

И неподвижность зимы,

Сквозь распятую розу

И омуты, где таится акула,

Сквозь черную толщу океанских глубин,

Сквозь камень тверди земной

И кипящую магму недр -

К себе самому. В пустоту. В ничто.

Это ненависть гонит тебя.

Ничего нельзя изменить.

И у вечности нет конца.