Стальная метель - Андрей Лазарчук

Ний открыл глаза, прогоняя видение. Его трясло.

Он вышел в общую комнату. За низким писарским столиком сгорбился Холк и тщательно выводил тростниковым стилом мелкие знаки на клочке шёлка. Увидев Ния, он молча кивнул и вернулся к своему занятию. Потом оторвался от письма.

— Что-то случилось?

— Где?

— С тобой. У тебя перевёрнутое лицо.

— Да не знаю… — пробормотал Ний. — Вчера попробовал найти дом, где жил. А его нет. То есть дом есть, нет хозяина…

— И что?

— Очень давно нет. Тридцать лет или больше… В общем, не нравится мне это.

Холк помолчал.

— Пойдём поедим, — сказал он наконец. — Никодима сегодня долго не будет.

— Ты говорил, тебе надо написать какое-то письмо по-гречески?

— Уже не надо. Всё переменилось… Всё стало яснее — и уже совершенно непонятно, что делать дальше. Впрочем, это только моя забота.

Они перекусили холодным мясом с лепёшками и выпили по чаше горячего вина. Тяжёлые мысли о прошлом на время оставили Ния в покое. Он снова вернулся в своё ложе и долго лежал, накапливая негу в запас.

Когда пришёл назначенный час, он оделся так, чтобы можно было не возвращаться. На всякий случай. Сунул тяжёлый кошель за пазуху и, взяв коня в повод, пошёл к игорному дому. Холк уже был там — притворялся, что увлечён шатрангом.

Через несколько лепт появился и соперник Ния с доской под мышкой и зарами в мешке. Им освободили пространство. За спиной соперника стоял слуга — как две капли воды похожий на слугу Никодима, только одноглазый.

Зрители, зная о вчерашнем, живо делали ставки на игроков. Ний догадывался, что скоро и Холк подойдёт сюда с этой же целью.

Игра поначалу у Ния не задалась, кости падали неудачно. Но где-то к середине партии он догнал соперника, потом немного обогнал — а потом снова пошли падать единицы и двойки. Ний проиграл (публика заворчала), сдвинул проигрыш победителю и выложил двадцать монет. Соперник ответил.

Эту партию Ний выиграл без труда — теперь ему везло при бросках; противник ворчал на кости, дул на них, но ничего не помогало. Ний построил свой «дом», когда у того ещё четыре зары были в пути.

Расставили по новой, соперник положил тридцать монет, Ний тоже положил тридцать, но потом сделал движение, как будто двигает ещё десять, и посмотрел вопросительно. Соперник кивнул и увеличил до сорока.

Эта партия шла неровно, вперёд вырывался то один, то другой, потом долго казалось, что Ний отстаёт — но он сумел выстроить «длинную лестницу» и закончил «дом» тогда, когда зара противника была на одно поле от цели. Публика восхищённо загудела.

— Хватит? — спросил Ний.

— Отыгрываюсь, — глухо прорычал противник.

Он не глядя протянул руку назад, и слуга вложил в неё ещё один кошель.

Ний вздохнул.

Сказать прямо, он очень устал. Голова гудела, над правым глазом будто упорная маленькая птичка долбила клювом в череп изнутри, пытаясь вырваться…

— Хорошо, — сказал он. — Но последнюю. И давай немного передохнём.

Ему тут же поднесли разведённого мёда с розовыми лепестками. Он залпом отпил полчаши — полегчало. Потом мелкими глотками допил до дна. Чашу принял Холк, чуть заметно кивнул.

Ага, подумал Ний. Опять, наверное, сома. Это хорошо…

И правда, очень быстро в голове прояснилось — словно живущий внутри него человек поднялся на высокую гору и вдохнул полной грудью холодный разрежённый воздух. Сердце застучало чуть быстрее, и немного пересохло во рту. И вокруг стало чуть светлее, цвета одежд сделались ярче, чётче рисунок узоров, сильнее запахи, разборчивее голоса…

— Приступим? — спросил противник.

Ний кивнул и принялся расставлять зары.

Эту партию он выиграл легко, хотя кости выбрасывали по большей части средние значения. Лишь один раз он сделал ошибку, подставившись противнику и позволив ему провести свою зару по «длинной дороге» на целых двадцать шесть клеток. Но тут же сообразил, как обратить это себе на пользу и создать для противника труднопроходимый барьер. В результате он опять закончил постройку «дома», когда ещё четыре зары противника были в пути…

Зрители восхищённо цокали языками и передавали из рук в руки свои выигрыши и проигрыши.

— Держи, — сказал Ний Холку, отдавая оба кошеля. — Я не донесу…

Ноги правда ослабли.

На выходе их ждали — четверо городских стражей и смуглолицый купец, весь какой-то искривлённый, наверное, поломанный и неправильно сросшийся.

— Вот он, — сказал купец, показывая трёхпалой рукой на Ния. — Этот человек похитил у меня весной в Алпане ездовую жар-птицу! У меня есть трое свидетелей, которые его опознают!

Стражи молча взяли Ния за локти, связали за спиной руки. Тычком в спину направили налево, в сторону городской тюрьмы.

— А где этот, который с ним был?

Но Холк исчез, растворился в толпе.

В тюрьме Ния ни о чём не спрашивали, просто отобрали нож и сапоги. Ждали судью, судья всё не шёл. За перегородкой сидели обвинители — скрученный и с ним ещё трое купеческого вида. Они поначалу гомонили, что-то доказывая стражам, и призывали кары на голову преступника, но потом страже это надоело, и одного из купцов даже ожгли плетью.

Что плохо, Ний скрученного вспомнил — это он донёс тогда, что Ний мухлюет в игре, потому что у него Ний выиграл раза три подряд — не очень много денег взял, но разгром был унизительный.

Значит, и птица его была…

Мала Ойкумена, с кем только из старых врагов не столкнёшься.

Отпираться не было смысла — четверо обвиняющих, это не бьётся. Единственное, на что можно было надеяться, так это на то, что Алпан и Железные Ворота всегда не то чтобы враждовали — а сильно недолюбливали друг друга. И если выставить себя жертвой оговора именно этого недомерка, оговора, подтверждённого алпанским судьёй, и потом объяснять, что имел целью не кражу как таковую, а спасение своей жизни…

Тогда, может быть, каменоломня. Или продажа в рабство — вот этому самому скрученному. Но всё-таки не виселица.

Он представил себе, как будет висеть в петле, уже без сознания, но живой. Может, поверят, сунут в мешок и прикопают неглубоко?

Да, скорее всего, так и будет. Больно, конечно, мучительно больно, но — выкрутимся. Выгрыземся. Выкарабкаемся…

Ний глубоко вздохнул. Было очень страшно. Было страшно, как никогда… и ведь даже не попросить Ягмару сломать иглу…

А вдруг?

Он закрыл глаза, представил себе клочок пергамента и стал водить по нему воображаемым стилом…

Из транса его вывел тычок в плечо. Ний открыл глаза и вскочил. Он забыл, что руки его связаны, и едва не потерял равновесие.