Стальная метель - Андрей Лазарчук

С момента возвращения ей больше ничего не снилось, и она уже тосковала по тем диким и тревожным, а порой и просто страшным, снам… Ягмара, думала она, где ты, девочка, что с тобой, почему ты не дома? И тут же думала, что, может быть, это и хорошо, что она далеко от здешнего тихого ужаса…

Какой-то звук заставил её поднять голову. Как будто кто-то шёл по крыше — нет, не шёл, а топтался на ней, скрежеща твёрдым. Вдруг властно потянуло в сон. Вальда встала. Её качнуло, и она опёрлась рукой прямо в очажок, в самый жар. Боль ударила сквозь руку в голову. Вальда сунула обожжённую руку под мышку и бросилась на кухню к бочке с водой. Сонная оторопь моментально пропала, и она поняла, что происходит что-то неладное. Не добежав до бочки, она повернулась к скамье, на которой спал Исаак, и затормошила его. Исаак никак не хотел просыпаться, он даже не отталкивал её руки, а переваливался под толчками, голова болталась, и весь он был как только что умерший. Тогда Вальда сбросила его со скамьи, схватила ковш, зачерпнула холодной воды и вылила пасынку на лицо. Исаак наконец заворочался, задвигал руками. Схватив за плечи, Вальда посадила его, крикнула:

— Вставай! Вставай, Исаак! Что-то плохое!

Он открыл глаза и отшатнулся от неё; лицо его выражало ужас и непонимание.

— Вставай же! Горим!

Это подействовало. Исаак кое-как — руки и ноги не подчинялись ему — поднялся.

— Что? Почему?

— Не знаю! Буди всех! Быстро! Водой, огнём, пинками — поднимай на ноги! И на улицу! Не смогут идти — выноси!

И бросилась в спальню.

Поднять Гамлиэля оказалось чуть легче. Он тоже ничего не понимал, но сказалась старая привычка в любом состоянии просыпаться по тревоге. Кое-как натянув на себя штаны и накинув кофт, он поковылял на верхний этаж, где спали слуги…

И тут вспыхнул потолок.

Это было совсем как в той пещере — огненное озеро с волнами. Только пламя было не ярким, не рассеивающим тьму, а еле светящимся, но притом страшно жарким. Гамлиэль, закрыв голову руками, скрылся под его пологом, а Вальда бросилась помогать Исааку — выводить или выносить Иакова с женой и дочкой. Их не удалось разбудить, действительно пришлось вытаскивать под открытое небо и оставлять здесь, и теперь бежать выручать Гамлиэля, но он уже сам спускался по лестнице, волоча по ступеням обоих слуг, и пламя бушевало над его головой, и Вальда бросилась гасить его трещащие волосы…

Потом она оказалась в саду и видела, как пылает и рушится внутрь себя крыша, и бездымное пламя вырывается из окон верхнего этажа — а потом, оглянувшись, увидела, что с крыши дома напротив взмывает огромная птица, зависает над ним и машет крыльями, раздувая пламя, и это пламя проникает в дерево, которое не должно гореть, и пожирает его, более светлое, чем само пламя, распространяясь чёрными прожилками, как стремительная гниль… это было страшно и зачаровывающее красиво — настолько, что не отвести взгляд.

Взахлёб лаяли собаки, ржали в ужасе лошади, но было страшно мало людей, иногда только слышались крики и вопли боли, и снова сверху проплывали на фоне пламенеющих облаков чёрные хищные силуэты птиц с громадными распластанными крыльями, они плыли совсем медленно, и не было защиты…

Вальда вдруг поняла, что Гамлиэль и Исаак куда-то пропали и что рука её горит, словно всё так же погружённая в огонь, но тут зашевелилась и попробовала встать Ханна, жена Иакова, и Вальда бросилась её поддерживать, чтобы она не распласталась снова, и тут же зашевелился и сам Иаков, и слуги, и началась мелкая короткая паника — но в этот миг дом рухнул.

Их окатило волной дикого жара, в небо полетели головни и искры, и надо было спасаться, а спастись можно было только свернувшись калачиком и закрыв голову руками, а потом Вальда поняла, что её куда-то волокут за руки и кладут на землю, а потом сверху полилась вода, много воды…

Дальнейшее казалось диким сном. Она то находила Гамлиэля, то снова теряла его, пламя бушевало по обеим сторонам улицы, смыкаясь над головой, и надо было пробежать по этой огненной анфиладе, пригибаясь, чтобы не задело летящими головнями девочку, которую она прижимала к себе, воздуха не было совсем, грудь разрывалась, под вздохом пылали угли, ноги не хотели идти, но как-то всё же шли…

Вдруг хлынул дождь. Ливень. Водопад. Всё наполнилось угарным паром, пропитанным запахом залитых углей и горелого мяса, и Вальда наконец-то перестала что-то чувствовать и понимать.

К утру ударил морозец, превратив город и всё вокруг него в ледяные фигуры. Ходить можно было, только хватаясь за заборы. Когда рассвело, стало видно, что выгорела примерно четверть города — от базара и до Царской дороги. Это было бы не так страшно, если бы в числе сгоревших домов не оказались все склады и амбары с запасённым продовольствием. И, что ещё страшнее, на месте городской стены зияло пустое пространство шагов в пятьсот длиной, и лишь отдельные брёвна стояли, покосившись, подобные кривым зубам в беззубом рту старухи…

Город стал беззащитен, приходи и бери его голыми руками. Но пока никто не шёл и не брал.

Погорельцы собрались на Мостовой площади. Сюда огонь не пришёл, дворец стоял нетронутый и тёмный — хотя обычно на углах его террас горели большие масляные фонари наподобие тех, что зажигают на маяках. Люди стояли, сидели, лежали — подавленные, испуганные, растерянные, продрогшие, мокрые. Кто-то плакал навзрыд, кто-то гневил богов, кто-то метался, разыскивая пропавших своих. Вальда долго не могла понять, где она и что с ней, и почему так холодно и страшно. На ней был чей-то чужой толстый плащ, воняющий горелой мокрой шерстью. Он примёрз к деревянной мостовой, и она не сразу смогла подняться. Вокруг были только чужие. Потом подошёл Гамлиэль, сел рядом.

— Спасибо тебе, — сказал он. — Исаак сказал, что это ты нас всех спасла.

— Наверное, — сказала Вальда. — Где он?

— Ищет своих. Его дом тоже сгорел.

— А остальные?

Гамлиэль долго молчал. Потом сказал:

— Не знаю. Последний раз я видел Иакова, когда он забирал у тебя Эстер. Ты не хотела отдавать… Потом я нёс тебя и думал, что они идут следом, но не мог оглянуться… Исаак сказал мне, что побежит к своему дому. Слуги отстали. И вот никого нет. Теперь только надеяться на счастье… Как твоя рука?

Вальда вспомнила, что у неё есть рука и с этой рукой случилось что-то плохое. Она посмотрела. Рука была красная и ободранная, ошмётки кожи свисали.

— Я её не чувствую, — сказала она.

Дом Вальды уцелел. Одно окошко светилось. Вальда постучала в дверь, и через лепту стукнул засов. Арам, одетый по-дорожному и с лампой в руке, всмотрелся слепо в пришедших и даже отшатнулся.

— Хозяйка… — прошептал он.

— Принимай нас, Арам, — сказала Вальда.

— Конечно… сейчас…

Он зашаркал внутрь, в темноту и промозглость.

— Иди первым, — сказала Вальда. — Теперь этот дом твой.