Теория волшебных грёз - Ава Райд

украшен искусственными лозами, зелёными шёлковыми лентами, свисающими с картин и подсвечников на стенах. По краям стояли бутафорские деревья, ветви которых, усыпанные гирляндами и синтетическим мхом, должны были (довольно сомнительно) обозначать фольклорную тему. Когда он увидел Эффи в тени этих ветвей и лоз, почти касающихся её причёски, его пронзила тревога. Вспомнился Хирайт: дикие сырые леса у скал, её широко распахнутые глаза, отчаянные попытки убедить его, что Король фейри реален. Что он идёт.

Тогда он боялся потерять её в пучине магии или безумия. Теперь воспоминание впилось, как стрела, пробудив тот же страх.

Но вслух он не произнёс ни слова. К чему напоминать ей? Заражать Эффи его паранойей? С трудом отогнав этот образ, Престон пробился сквозь толпу к бару. Он старался быть незаметным, но кто-то толкнул его в плечо локтем. Девушка в ярком пурпурном платье обернулась и одарила его сердитым взглядом. Её кавалер тоже повернулся – и прежде, чем Престон рванул прочь, ему показалось, что в глазах парня мелькнуло узнавание.

Он заказал напитки: чистый виски себе, джин с содовой, сиропом и лимоном – Эффи. Облокотился на длинную дубовую стойку, дожидаясь заказа. Музыка и гул голосов заглушали отдельные слова и возможную брань в его адрес.

Бармен вернулся, толкнул к нему бокалы, и лишь тогда случился первый конфликт.

– Аргантиец? – спросил бармен.

Престон вздрогнул.

– Простите?

– Акцент, – сказал бармен. Это был мужчина лет двадцати пяти; в отличие от служащих общежития, он производил впечатление человека из среднего класса. – Ты же аргантиец, да?

Престон взял бокалы. Стекло вдруг обожгло ладони холодом.

Он всегда гордился своим очень слабым акцентом и думал, что его почти не заметно. Как бармен разобрал его, особенно в этом шуме? Раньше Престон бы смутился.

– Не твоё собачье дело! – бросил он. Теперь он чувствовал лишь ярость. Сила этого чувства напугала и удивила его.

И с этим, не дав бармену ответить, он развернулся и ринулся обратно в толпу. Пульс грохотал в ушах так, что глушил даже музыку. Он приказывал себе успокоиться. Нельзя, чтобы Эффи видела его таким взъерошенным. Таким свирепым.

Она прижалась к дальней стене, теребя перчатки. Лицо её просветлело, когда он подошёл.

– Сладкий, – сказал он, протягивая коктейль.

Она взяла бокал. Они чокнулись, отпили. От одного глотка её щёки порозовели.

– Вот теперь вечеринка что надо, – сказала она.

– Лучше, чем банкет у Блэкмара, это точно, – согласился Престон.

– Ну, на этот раз на тебе костюм по размеру, – улыбнулась Эффи поверх бокала. – И есть хотя бы один друг.

Эффи кивнула в сторону Лото. Тот уже собрал кучку слушателей, вольготно опираясь на бюст какого-то бывшего профессора колледжа. Рука небрежно лежала на мраморном плече, в другой он держал бокал. Он оживлённо жестикулировал, разыгрывая какую-то историю, а заворожённые зрители ловили каждое слово.

– Только бы не пытался снова увести чью-то девушку, – устало пробормотал Престон.

– Он правда так сделал?

– Да. В прошлом году. Чуть не дошло до драки.

Эффи посмотрела на него, потом на Лото, снова на Престона. На уголках губ заплясала улыбка.

– Ты ведь любишь его, да?

– Ну… – Престон запнулся. Бросил взгляд на друга. Лото изображал приём из регби: голова вниз, плечи напряжены, поза атакующего. – Наверное. К сожалению. И против своей воли.

– К сожалению? – переспросила Эффи.

– Было бы проще, – пояснил он, – если бы мне было всё равно. Выбирай я… уж точно не назвал бы того, кто так рвётся навредить себе на каждом шагу. Кто не слышит доводов рассудка.

Эффи замолчала, и на миг показалось, что вместе с нею умолкла и музыка, и беседы. Он не слышал ничего, кроме неровного стука собственного сердца. Каждый удар напоминал ему, что он жив и что однажды его не станет. Что всё это исчезнет.

– Я не думала, что для тебя это такая пытка, – наконец произнесла Эффи. – Может, мне нужно просто уйти.

– Нет, – быстро сказал Престон. – Эффи, нет. Я не это имел в виду… Я бы любил тебя, даже если бы это медленно убивало меня. Даже если бы это меня погубило. Ты же знаешь.

Она опустила глаза, не встречаясь с ним взглядом.

– Я не хочу тебя губить, – прошептала она. – Прости. Прости, что меня так трудно любить.

– Это не трудно. Это проще всего на свете. – Он понизил голос. – Иногда я только в этом и уверен – что моё место рядом с тобой.

Эффи вытерла глаза большим пальцем, хотя Престон не видел слёз. Наконец она снова посмотрела на него.

– Я тебе не верю. Ты всегда ищешь противоречия. Исключения. Ты не веришь в простые вещи, в аксиомы.

Престон никогда не думал о себе в таком ключе. Но он допускал, что в каком-то смысле Эффи была права. Ему всегда был нужен запасной выход. Универсальных истин не существовало. И от этой мысли его охватила страшная усталость, усталость от самого себя.

– Но может быть, именно поэтому я знаю, что люблю тебя, – наконец сказал он. – Потому что это просто. Потому что я не нахожу, к чему придраться, когда смотрю в твои глаза.

И это была правда. Глядя на неё, он знал – точно знал, без тени сомнения, даже если всё, что он делал, всегда было полно оговорок и «если», – что именно сюда ему и надо. В её глазах плясал золотистый свет, и они сверкали, словно зелёные факелы в его подводном мире. В его дворце, где он поклонялся ей как святой. Своей девочке из сказки.

– Я серьёзно, – тихо сказал он, потому что Эффи всё ещё молчала. – Просто поверь мне. Ты же знаешь, я совсем не умею врать.

Она верила в фейри, в чудовищ, в магию, но не могла поверить, что он любит её полностью и безоговорочно? Это тоже утомляло его. И печалило.

– Я постараюсь, – наконец ответила она почти шёпотом.

– Хорошо, – сказал Престон. Чего ещё он мог просить? Он допил свой бокал и поставил его на ближайший столик. – Потанцуем?

Эффи кивнула. Она поставила свой бокал, всё ещё наполовину полный, с тающим льдом, и взяла Престона за руку. Он вывел её на танцпол, полный покачивающихся пар; блёстки сверкали на платьях девушек, шелестели ткани, шерсть тёрлась о шёлк. Престон обнял Эффи за талию, а она обвила рукой его плечо.

Они танцевали молча, в такт парам вокруг. Музыка затихала, затем нарастала. Это был медленный танец, грустный, по крайней мере, так казалось Престону. Его лицо было так близко к лицу Эффи, что он видел трепещущую тень её ресниц на щеке, выбившуюся золотую прядь, которая мягко