Джинн в моей квартире - Александра Европейцева

он тихо. — Четыре года мы боремся. Операции, химия, переливания. Он такой сильный, Сережа. Так держался. А теперь... — он провел рукой по лицу, вытирая слезы, которых я не видела, но чувствовала в каждом его слове. — Теперь доктора сказали, что все. Что больше ничего не могут. Что осталось... недели. Может, месяц.

Я стояла у стены и смотрела на них. На отца и сына. На двух человек, которые держались друг за друга в пустой, казенной палате, пахнущей смертью и безнадежностью.

— Вы можете себе представить? — он поднял на меня глаза. Они были красные, опухшие, бесконечно усталые. — Вы можете себе представить, каково это? Смотреть, как твой ребенок умирает, и ты ничего не можешь сделать?

Я молчала. Потому что не могла. У меня не было детей. Я никогда не теряла никого, кто был бы моей плотью и кровью. Я не знала этой боли. И не хотела знать.

— А потом вдруг это видео, — продолжал он. — И я понял, что это не монтаж. И у меня появилась надежда.

— И вы решили меня похитить, — тихо сказала я.

— А что мне оставалось? — он почти крикнул, и мальчик на кровати вздрогнул во сне. — Прийти к вам и вежливо попросить? «Извините, не могли бы вы потратить одно из трех ваших желаний на моего умирающего сына?» Вы бы согласились?

Я молчала.

— Вот именно, — он усмехнулся, горько, безнадежно. — Вы бы сказали тоже самое, что говорите сейчас. А я бы ушел и через месяц похоронил сына.

Он встал. Подошел ко мне, и я не отступила. Смотрела ему в глаза, и в них не было злобы. Была только боль. Такая огромная, что она не помещалась в нем, расплескивалась наружу, заставляя его совершать безумные, отчаянные поступки.

— Я знаю, что поступил неправильно, — сказал он. — Я знаю, что это преступление. Знаю, что меня посадят. Мне плевать. Я готов сесть, если Сережа будет жить.

— Но я не могу, — повторила я, и голос мой дрогнул. — Я правда не могу. У меня даже мои желания не исполнялись, потому что я ничего для себя не хотела. И даже если я смогу заставить себя захотеть спасти чужого ребенка... это не эгоистичное желание. Как бы ужасно это ни звучало.

Он смотрел на меня. И в его глазах медленно угасала надежда, сменяясь чем-то тяжелым, безнадежным.

— Ты жестокая женщина, — сказал он наконец.

— Я честная, — ответила я. — Это другое.

Он отвернулся, снова подошел к кровати. Сел на стул, взял сына за руку. Я видела его профиль, освещенный тусклым ночником. Видела, как дрожат его плечи. Как он беззвучно плачет, уткнувшись в одеяло.

— Сереженька, — прошептал он. — Сережа, прости меня, папку дурака. Не успел я. Не смог.

В палате было тихо. Только пикал монитор. Только капала капельница. Я знала, что Максим и Камиль пытаются меня найти. А я стояла у стены и смотрела на чужое горе, которое не могла облегчить.

Не потому что не хотела.

А потому что не могла.

Потому что магия, как и жизнь, не терпит фальши. И желание, рожденное не сердцем, а чувством долга или жалости, остается просто словами. Пустыми. Мертвыми.

— Я попробую, — услышала я свой голос и удивилась. Я не собиралась этого говорить. Но слова вырвались сами, будто кто-то другой говорил моими губами. — Я не обещаю. Но я попробую.

Он поднял на меня глаза. В них снова загорелась та искра, от которой у меня заныло под ложечкой. Надежда. Страшная, всепоглощающая, способная раздавить сильнее любого отчаяния.

— Правда? — прошептал он.

— Правда, — сказала я, и в этот момент дверь палаты с грохотом распахнулась.

На пороге стоял Максим. За его спиной — Камиль. И в глазах джинна было то, чего я никогда там не видела. Страх. Настоящий, живой, человеческий страх.

За меня.

Глава 16

Максим был бледный, с бешеными глазами, в которых плескался еще не остывший страх. Камиль стоял, напряженный, как струна, с лицом, застывшим в той пугающей маске, которую я видела лишь раз, когда он говорил о своем бессилии перед чужим желанием.

— Выйдем, — сказала я им. — В коридор. Пожалуйста.

Мой голос прозвучал ровнее, чем я себя чувствовала. Где-то за спиной, у кровати, сидел несчастный отец, вцепившись в руку сына, и не поднимал головы. Ему было не до нас. Ему было до Сережи, до каждого его вздоха, до каждого писка монитора.

Максим шагнул ко мне, но я покачала головой и вышла первой.

Коридор больницы был пуст в этот час. Только дежурная медсестра в конце, склонившаяся над журналом, только тусклый свет ночников под потолком, только запах лекарств и тишина. Тишина, в которой так громко звучали шаги.

Я отошла подальше от палаты, к высокому окну в торце. За ним горела огнями ночная Москва, шумели машины и жизнь. Такая далекая сейчас, будто я смотрю на нее с другого берега.

Максим догнал меня первым. Не сказал ни слова. Просто схватил в охапку, прижал к себе так сильно, что затрещали ребра, и замер. Я чувствовала, как колотится его сердце где-то у самого моего уха, как вздымается грудь, как дрожат руки, сжимающие мою спину.

— Ты в порядке? — спросил он в мои волосы. Глухо, сдавленно, будто боялся услышать ответ.

Я уткнулась носом в его плечо, вдыхая такой знакомый, такой родной запах, дарящий ощущение безопасности.

— Да, — выдохнула я. — Всё хорошо.

Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. Его взгляд скользнул по моему лицу, по синяку, который, наверное, уже проступил на запястье, по спутанным волосам. Потом он снова притянул меня к себе и поцеловал.

Жестко, почти больно, с таким отчаянием, будто я только что вернулась с того света. Я отвечала, чувствуя, как дрожат его губы, как пальцы впиваются в мою спину, не желая отпускать.

Сбоку донеслось деликатное покашливание. Камиль стоял, скрестив руки на груди, и смотрел в сторону с видом человека, который готов провалиться сквозь землю, но не может, потому что его магия вдруг отказала от смущения.

— Я, конечно, всё понимаю, — пробормотал он, не глядя на нас. — Радость от воссоединения, эндорфины, адреналин. Но у нас, возможно, есть более насущные проблемы, чем демонстрация ваших