Джинн в моей квартире - Александра Европейцева

Да.

Чудовищно эгоистично.

Я хочу быть героем. Не для кого-то. Для себя.

Искренне?

Я посмотрела на дверь палаты, за которой отец сжимал руку сына, и поняла — да. Я хочу этого всем своим существом. Я хочу не подвести. Я хочу не быть тварью. Я хочу смотреть в глаза этому человеку и не отводить взгляд.

— Камиль, — сказала я, не оборачиваясь. — Я загадываю желание.

Он замер. Я почувствовала, как воздух вокруг нас стал плотнее, тяжелее, будто сама реальность притихла, ожидая.

— Я хочу стать той, кто создала лекарство от этой болезни. — Мой голос звучал ровно, почти спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Тем, чье имя останется в истории. Тем, на кого будут молиться матери больных детей. Я хочу, чтобы мое имя знали. Чтобы меня помнили. Чтобы я не была тварью, которая прошла мимо. Я хочу, чтобы этот человек, — я кивнула в сторону палаты, — смотрел на меня и видел ту, кто спас его сына.

Я перевела дыхание. Голос дрогнул, но я договорила:

— Я хочу быть героем. Для себя. Потому что я не хочу разочаровывать. Не хочу быть той, кто могла, но не захотела. Не хочу смотреть в глаза отцу, который потерял надежду.

Тишина.

Максим сжимал мою руку так сильно, что, наверное, оставлял синяки. Камиль смотрел на меня с выражением, которое я не могла прочитать. Удивление? Уважение? Или тот самый древний, усталый страх перед силой, которую он сам выпустил в мир?

— Это желание для себя, — сказал он тихо.

— Да.

— Оно эгоистичное. Очень.

— Знаю.

— Ты готова к последствиям?

Я посмотрела ему в глаза.

— А они будут?

Он усмехнулся. Криво, по-своему, с той самой интонацией, с которой когда-то соглашался идти на Светины мастер-классы.

— Всегда.

И щелкнул пальцами.

Ничего не произошло. Ни вспышки, ни грома, ни паркета, превратившегося в желе. Только легкое, едва уловимое движение воздуха, будто кто-то вздохнул. И странное, теплое чувство в груди. Как будто там, внутри, кто-то щелкнул выключателем, и зажегся свет.

Камиль покачнулся. Всего на секунду, но я заметила. Он оперся рукой о стену, провел ладонью по лицу, и на мгновение мне показалось, что он постарел.

— Готово, — сказал он хрипло. — Желание… принято и исполнено. Прошедшим временем.

— Что значит «прошедшим временем»? — не понял Максим.

Камиль не успел ответить.

В палату вошла медсестра. Та самая, пожилая, которая дежурила в конце коридора. Но сейчас ее глаза были не усталыми. Они горели.

— Вы родственники Сережи? — спросила она, глядя на нас.

— Нет, — сказала я, и голос мой прозвучал чужим. — Мы… просто знакомые.

— Тогда не мешайте персоналу! Александр Николаевич, — она толкнула дверь палаты, и говорила быстро, сбивчиво, будто боялась, что слова рассыплются, не долетев. — Только что пришло сообщение из института. Говорят, лекарство доставили. Частная лаборатория закончила все испытания. Через час для Сережи привезут препарат.

Она замолчала, потому что раздался глухой, сдавленный всхлип.

Я повернула голову.

Александр Николаевич смотрел на медсестру, потом на меня, потом снова на медсестру. Его губы дрожали.

— Что… — прошептал он. — Что вы сказали?

— Лекарство, Александр Николаевич, — медсестра подошла к нему, взяла за локоть, будто боялась, что он упадет. — Лекарство для Сережи. Через час будет здесь.

Он медленно сполз по косяку на пол и заплакал.

Не красиво, не сдержанно. По-настоящему. С рыданиями, с всхлипами, с беззвучным «спасибо», которое он шептал в пустоту, не зная кому.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается странное, тяжелое тепло. Что-то, для чего у меня не было названия.

Я повернулась к Камилю. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на отца. В его глазах не было сарказма. Не было даже той привычной, вселенской усталости. Было что-то вроде… удивления. Или, может быть, сожаления.

— Уже? — одними губами спросила я.

Он перевел взгляд на меня. Кивнул.

— Я его слегка… подкорректировал, — сказал он так тихо, что только я и Максим услышали. — Прошедшим временем.

— Что значит «подкорректировал»?

— Лекарство изобрели год назад. — Он усмехнулся, и в этой усмешке не было иронии. Только усталость. — Ты хотела стать той, кто создал лекарство, Варвара. Не тем, кто его придумал. Это разные вещи.

— Камиль…

— Ты теперь — главный спонсор лаборатории, которая его разработала. — он поднял руку, останавливая мои вопросы. — Не спрашивай, как. Магия не любит, когда ее объясняют. Скажи спасибо, что я не превратил тебя в пробирку.

Я смотрела на него, на отца, который всё еще сидел на полу и плакал, на медсестру, которая суетилась вокруг с телефоном, и чувствовала, как внутри закипает что-то новое.

Страх? Нет.

Ответственность.

Огромная, тяжелая, как этот больничный коридор, как эта ночь, как жизнь, которую я только что спасла.

— Что теперь будет? — спросил Максим. Он не отпускал мою руку. Кажется, не собирался отпускать вообще.

Камиль пожал плечами.

— Теперь у тебя осталось только два желания.

— Я не о том, — я покачала головой. — Я о нем. — Я кивнула на отца. — О том, что…

— О том, что ты изменила мир, — закончил за меня Камиль. — Не в одиночку, не полностью, не навсегда. Но ты изменила. И это…

Он запнулся. Посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом.

— Это дорогого стоит, Варвара. Не в смысле денег. В смысле последствий.

— Ты о чем?

— Надеюсь, ты готова к славе. Она, знаешь ли, не всегда приходит с цветами и аплодисментами. Иногда она приходит с завистью, с ненавистью, с вопросами, на которые ты не захочешь отвечать.

Я смотрела на него, на отца, на Сережину палату, и вдруг поняла, что он прав.

Но назад дороги не было.

— Варя, — Максим повернул меня к себе. — Ты в порядке?

Я посмотрела на свои руки. Обычные руки. В них не было ни скальпеля, ни пробирки, ни магической пыльцы. Только чуть дрожащие пальцы, которые несколько часов назад рисовали эскизы для музыкальной школы.

— Кажется, да, — сказала я. — Кажется, в порядке.

Из палаты донесся слабый, детский голос:

— Папа? Ты плачешь?

Александр Николаевич поднял голову. Его лицо было мокрым от слез, но глаза горели. Тем самым огнем, который я видела в машине. Только теперь это был