Сокол против кречета - Валерий Елманов

– Ты грозиться ко мне приехал?! – пуще прежнего нахмурился Бату. – И не страшно тебе лаяться, сидючи у меня в гостях?!

– Собаки у ворот лаются, хан, а я речь веду. И не угрозы в ней, но вопросы. Ежели дашь на них ответы, то я свезу их своему государю, а нет – разведу руками. Мол, не восхотел хан Бату речи со мной вести. Прости, царь-батюшка, не вини неразумного, за то, что не сполнил я повеленья твово.

– Ты что же, его больше, чем меня, боишься? – осведомился несколько удивленный Бату.

– Боюсь я больше тебя, – ответил Пестерь. – Его же почитаю вместо отца.

– Каан Константин – твой отец?! – еще больше удивился хан.

– Родитель мой – боярин Хвощ, царствие ему небесное, – и Пестерь размашисто перекрестился, краем глаза подметив, как при этом жесте рука монгольского охранника, стоящего сбоку от него, нервно дернулась к рукоятке сабли. – А наш государь Константин Володимерович, всем людям, что на Руси живут, заместо второго отца. Пред ним провиниться так же грешно и стыдно, яко и пред родителем.

– Казнит, – удовлетворенно кивнул Бату.

– Гораздо хуже, – поправил его Пестерь. – Я сам себя стократ казню за то, что он мне доверился, а я исполнить не возмог. Потому сызнова вопрошаю, почто ты мир порушил? Почто слово свое ханское не сдержал? Почто чужие рубежи преступил? Опять же град сей на кой осадил?

– А вот последний спрос – лишний, – вновь озлился Бату. – Граду этому владыкой мой друг хан Мультек. Он сам попросил меня привести его к покорности. Неужто у каана Константина нет иных хлопот, кроме того, как за чужие города заступаться?

– Али неведомо тебе, что царь Константин и хан Абдулла ибн Ильгам на святых книгах друг дружке роту[81]в верности давали и обещались пособлять, ежели кто иной с мечом на их земли придет? – спросил Пестерь. – Мультек бека я ведаю. Есть такой. Но он, как я слыхал, молодший брат хана Абдуллы, и, покамест тот жив, нешто вправе ты на его земли нового хозяина ставить?

– Вправе, – мрачно ответил Бату. – Это право завещал мне мой великий дед, сотрясатель вселенной и покоритель тридцати государств и народов, – пояснил он, поневоле испытывая уважение к этому бесстрашному смельчаку, который, казалось бы, не чувствовал ни малейшей боязни оттого, что совсем рядом с ним стоит верный хану турхауд, и не один, а целый десяток.

«Неужто дерзкий не понимает, что стоит мне только кивнуть, и его голова тут же покатится с плеч?! Неужто он так убежден, что пока представляет своего каана, я не посмею этого сделать?! – спрашивал себя Бату и… не находил ответа. – А может, и впрямь кивнуть? Тогда и у остальных спеси поубавится».

Он уже хотел было это сделать, но потом передумал.

«Кто не знает, чем живут и о чем думают его враги, подобен слепцу, одиноко бредущему по степи. Отрубить ему голову я всегда успею, но вначале пусть он расскажет мне о своем повелителе и его замыслах, которых я пока не знаю. Слишком уж уверенно он себя держит. Значит, на то есть причина. Ладно. Пусть так».

Бату благосклонно кивнул в ответ на очередную дерзость посла и миролюбиво заметил:

– Ты говоришь о Руси, я же – об этих землях. Мой славный Субудай-багатур бился с урусами, и по его рассказам я знаю, что вы храбры и сильны. Я тоже убедился в истинности его слов. Эти же люди недостойны иной доли, ибо смирный конь одинаково везет и хозяина, и вора.

– Выходит, Мультек вор? – удивился Пестерь.

Бату осекся. И впрямь он ляпнул что-то не то.

Хоп. Зайдем не с головы, а с гривы.

– А почему ваш каан не приехал ко мне сам? – осведомился он. – Помнится, прошлой зимой я приезжал к нему, и он почтил меня своим гостеприимством. Мне бы хотелось отплатить ему тем же.

– Ты уже заплатил, зазвав к себе двадцать тысяч его воинов, которым никогда не вернуться из гостей, – скорбно ответил посол.

– Когда знаешь, что конь лягается, не стоит лезть к нему с хвоста, – невозмутимо пожал плечами Бату. – Я бы не стал их убивать, но они не захотели покорно склонить свои головы. Что же мне оставалось делать? – развел он руками.

– Склонить для того, чтобы твоим воинам было удобнее их рубить? – не удержался от издевки посол.

– Для того, чтобы остаться в живых! – И раздражение вновь охватило Бату.

«Нет, он все-таки слишком дерзок, чтобы дожить до сегодняшней ночи», – подумал хан и вопросительно посмотрел на ближайшего к Пестерю тур-хауда.

Воин впился в лицо Бату, силясь понять, что от него хотят.

«Ты готов?» – вопрошал ханский взгляд.

Повинуясь ему, охранник еле заметно, на вершок, не больше, вытянул саблю из ножен, но тут Вату вновь перевел взгляд на посла, желая кое о чем спросить его перед смертью, и рука турхауда вновь замедлила ход.

– Ты не ответил на мой вопрос, – упрекнул Вату. – Я опечален, что не вижу твоего каана в своей юрте. Он испугался приехать ко мне?

– Он слишком занят, – ответил Пестерь.

– Чем же? – полюбопытствовал хан.

– Сбирает своих слуг для пира в твою честь и готовит достойные яства для твоего угощения. Его воины уже повеселились за твоим столом, теперь пришел и его черед угостить твоих.

– А почему он так уверен в том, что я поеду к нему в такую даль? До его града даже отсюда столько же конных переходов, сколько пальцев у человека на руках и ногах. К тому же в ваших лесах моим воинам легко заблудиться.

– Напрасно ты думаешь, что он, узнав о дорогих гостях, не выехал к ним поближе, – заметил Пестерь.

– Стало быть, он рядом? – невинно спросил хан.

– Из Нижнего Новгорода путь сюда не столь уж и далек, – пояснил посол и сразу же, еще до увесистого тычка в бок, полученного от старого боярина, осекся, поняв, что сморозил лишнее, – ни к чему этой узкоглазой образине знать, где находится государь и чем он занимается.

От осознания собственной ошибки лицо его мгновенно заполыхало кумачом, и он, не зная, как исправить упущение, ляпнул:

– Я хотел сказать, что государь придет, когда сам изволит, то есть захочет прийти, то есть… – и смолк, поняв, что окончательно запутался.

Развеселившись, Бату бросил совсем иной взгляд на турхауда, до сих пор стоявшего в нерешительности, и для надежности чуточку, совсем легонько, мотнул головой в знак отрицания, после чего послушный охранник вновь утопил саблю в ножны и застыл в ожидании дальнейших повелений.

– Что ж, – развел руками хан. – Коли так, то мне надо поспешить с вашим угощением. Иначе получится, будто я намеренно задержал вас до самого прибытия каана, – и хлопнул в ладоши.

Честно признаться, не у одного Ожига Станятовича екнуло в сердце от этого хлопка, который мог означать что угодно – от вынесения смертного приговора до приглашения на честной пир. На деле же сигнал хана оказался совсем безобидным. Во всяком случае, мгновенной беды не приключилось.