Дитя Ойкумены - Генри Лайон Олди

Где этот чертов сенсор? Ага, вот. Ничего особенного не произошло, лишь зеленый индикатор уведомил, что поле включилось. Фигура Скунса окуталась едва заметным ореолом. За миг до того, как в переговорнике раздался голос Груши, Скунс вскинул руку, и Гюйс послушно замер.

– У меня огневой контакт, – спокойно доложил толстяк. – Доктор в безопасности.

– Помощь?

– Не требуется. Действуй по плану.

Дернулась, натянувшись до предела, ментальная «леска». Спина залегшего Груши. Вспышки выстрелов. Брызжет каменная крошка. Крик:

– Не высовывайся!

Это не мне. Это доктору, запоздало понял Гюйс, всем телом прижавшись к стене. За поворотом коридора лязгнул металл. Скунс сорвался с места, превратившись в живой снаряд. Сунувшись следом – нам ведь никто не давал приказа «не высовываться»? – Гюйс успел увидеть, как слетает с петель тяжеленная дверь. В помещении дважды полыхнуло. Острый, хищный высверк…

Тишина.

– Поторопись. Девочки тут.

Гюйс не умел двигаться так, как Скунс. Но расстояние до двери преодолел в два прыжка. Камера. Пыточная. Кресло с обручами. Ржавые латы у стены. Под латами – широкоплечий брамайн. Грудь разворочена, но крови нет – запеклась. Ноги брамайна еще подергивались. Нестерпимо воняло горелым мясом.

К горлу подкатил кислый ком.

У кресла, привалившись к мощной боковине, на полу сидел второй брамайн – пожилой, хрупкого телосложения. Нанак, вспомнил Гюйс; гуру-хирург… На лице врача застыло умиротворение. Над переносицей чернело аккуратное отверстие «третьего глаза».

Скунс обладал завидным чувством юмора.

А дальше, у стены…

Регина без движения вытянулась на матрасе – маленькая, бледная. Припав к подруге, рыдала до смерти перепуганная Линда. От нее несло даже не страхом – первобытным, запредельным ужасом на грани безумия. Девочек заслонял собой незнакомец в мятом костюме. Каким-то чудом он справлялся с напором Линдиных эмоций, хлещущих вслепую. Рядом кричал, закрываясь руками, старший брат Линды, студент – Гюйс встречался с парнем раньше…

«Они же нас не видят! Не пойми что вышибло дверь, убило террористов…»

– Линда! Регина! Это я…

Гюйс крутанул браслет на запястье, отменяя мимикрию, и содрал с себя шлем. Дети должны увидеть его, узнать… Да что ж этот брамайн всё сучит ногами? Словно услышав, человек с развороченной грудью содрогнулся в последний раз – и замер.

Всех накрыл дикий рев Скунса:

– На пол!!!

Без дисплея шлема Гюйс вновь перестал видеть Скунса. Бешеный вихрь – судорога пространства – вздернул труп брамайна в воздух и швырнул в проем двери. Следом, догоняя тело, с грохотом полетел ржавый доспех. Проем затуманился на краткий миг… Кажется, незнакомец успел упасть, накрыв девочек. Гюйс не успел ничего. По ушам шарахнуло кувалдой. Жаркая волна взяла за плечи, толкнула, опрокинула на спину. Пришла тишина. Или это он оглох? Гюйс осторожно коснулся ушей, поднес пальцы к глазам. Нет, крови не было.

Вставай, герой…

В углу зашевелился незнакомец, высвобождая девочек. Пиджак на плече его был разорван, ткань набухла красным.

– Дети живы, – сказал он, поймав взгляд телепата.

Гюйс не столько услышал ответ, сколько прочитал по губам.

– Скунс, Гюйс, отзовитесь! – забился в коммуникаторе встревоженный голос Паука. – Что у вас происходит?

Он давно нас вызывает, понял Гюйс. Если, конечно, пригоршня секунд – или сколько там прошло? – это «давно».

– У нас был взрыв. Похоже, смертник…

– Биометрия. «Мертвая рука». Потери есть?

– Часть заложников жива. Я тоже.

– Часть? Почему только часть?! Что с доктором?

– Здесь не все. Я ничего не знаю про остальных.

– Понятно. Заложники – это хорошо.

– Скунс…

– За Скунса не беспокойся.

Молчание Гюйса было красноречивей всех бранных каскадов, услышанных им от Паука за эти дни. Значит, за Скунса можно не беспокоиться? Волоча ноги, он двинулся к проему и увидел, как снаружи что-то шевельнулось. Не веря своим глазам, Гюйс шагнул ближе. С пола медленно поднималась неуклюжая пародия на человека. Клочья уникомба топорщились, как обшивка истребителя, пораженного ракетой. Ноги и руки двигались невпопад, рывками, словно у искалеченного механизма или насекомого. Это встало, повернулось к Гюйсу…

Гюйс подавился криком.

Грудь и живот Скунса взрыв превратил в кашу. В гуще что-то копошилось, перетекало, вспучивалось и опадало, меняя цвет и пульсируя. Раны, от которых человек скончался бы на месте, затягивались пленкой; края сходились, липли друг к другу…

– Хорош пялиться, – сказал Скунс. – Давай, лечи пацанок. А я найду Грушу и остальных.

Он развернулся и пошел прочь.

КОНТРАПУНКТ

РЕГИНА ВАН ФРАССЕН ПО ПРОЗВИЩУ ХИМЕРА

(из дневников)

Все девчонки «Лебедя» были влюблены в Фердинанда Гюйса. Безнадежно и безответно – он ничего себе не позволял с воспитанницами интерната. Только с преподавательницами, а чаще – на стороне. И каждая «лебедушка», помнится, завидовала мне до умопомрачения. После возвращения с Террафимы, когда меня выхаживал доктор Клайзенау, Гюйс проводил со мной всё свободное время. Сейчас, много лет спустя, в должной мере оценив, какой же он все-таки бабник, я понимаю, чего ему это стоило. Сколько прелестных ножек прошло мимо! Сколько золотых рыбок сорвалось с крючка! А он часами сидел с капризной соплюшкой. Рассказывал, читал вслух; приносил кристаллы с фильмами.

И – постоянный ментальный контакт.

Как лечат ожоги? Анальгетики, противостолбнячная блокада, удаление отслоившегося эпидермиса. Надсечение пузырей для выхода жидкости. Наносеребряные гидрогели. Давящие эласт-компрессы для профилактики келоидных рубцов. Это если ожог не слишком тяжелый. В противном случае всё усложняется – стресспротекторы, адаптогены, гемокоррекция, внутривенное облучение крови, плазмаферез, дермотрансплантат…

Ожог психики, возникший при контакте с дубль-контуром нервной системы энергета, лечится примерно так же. Только выглядит чище, если смотреть со стороны. Славная, на первый взгляд здоровая, как румяное яблоко, девочка. Красивый, умный, доброжелательный учитель. Болтают о пустяках. А то, что гипофиз вбрасывает недопустимое количество окситоцина, нарушая выработанные навыки, как и то, что нейропептид-спутник утрачивает стабильность, затрудняя ток возбуждения через синапс… Черные струпья видны каждому. Кто угодно морщится, когда воняет мазями.

Как сострадать избытку окситоцина?

На Ларгитасе, прямо на космодроме, нас встретил Якоб Трессау, маркиз пси-хирургии. Он настаивал на стационаре. Но после краткого осмотра пациенток и беседы с Гюйсом согласился на лазарет в «Лебеде». Я этого не помню – спала. В те дни я много спала. Маркиз Трессау регулярно навещал нас. Линда выздоравливала быстро: эмпатки живучи, как собаки (Ли, это комплимент!). Да и пострадала она меньше, не считая последствий сильнейшего стресса. Я же, судя по личным ощущениям, приходила в норму бесконечно долго.