Хозяин дракона - Анатолий Дроздов

Епископ Дионисий был дороден и темен лицом.

«Гречин!» – понял Святослав, подходя. Он склонил голову под благословляющую руку, но целовать ее не стал. В Киеве свой митрополит, токмо к его руке прикладываемся. Чужой епископ – гость нечаянный и чудный, что ему до великого князя? Однако митрополит похлопотал, и Святослав согласился. Издалека Дионисий ехал, из самого Турова…

Дионисий грузно сел на резной табурет. Темнолицый монах в рясе тихо стал за спиной епископа. Святослав нахмурился. Уговор был – с глазу на глаз. Да и глядится монах дико. Смугл, нос крючком, глаза холодные, шрам через всю щеку – от подбородка до виска. Рожа убийцы…

За жизнь Святослав не опасался. Гридни за дверью наверняка обшарили и общупали гостей; иголку в рукаве запрятали бы – и ту бы нашли. С оружием к князю входят только самые близкие. Прочие, пусть даже духовные… Мало русских князей обманом зарезали? Епископ? Монах? Тать любую одежу накинуть может… Вон дверь приоткрыта, гридь в щелку посматривает. Услыхать ничего не услышит, но случись что – кинется коршуном…

– Это мой слуга Артемий, – сказал Дионисий, заметив взгляд великого князя. – Без него всего не сказать.

Епископ говорил с акцентом, но чисто – давно живет в Руси. Святослав нехотя кивнул – пусть остается.

Дионисий начал без предисловий:

– Слух прошел, объявился в землях твоих дружинник Некрас…

Святослав вздрогнул. Откуда знает? Впрочем… Кто-то сболтнул на исповеди, поп доложил митрополиту. Митрополит в Киеве тоже из греков…

– Объявился, – сказал Святослав. – Только не в моих землях. У Ростиславичей.

– Белгород – в Киевском княжестве.

– Верно, – сказал Святослав, закипая, – в Киевском. Разве не ведаешь, владыка, что княжеством правят двое: Великий князь в Киеве и Ростислав в Белгороде? Лучшие мужи Киева, бояре смысленные, такой ряд уложили. Киевский стол-де велик, вдвоем поместитесь. Поместились… Как бы ни был велик двор, а запусти в него вместо одной собаки двух, обязательно перегрызутся. Грыземся… Летось с Ростиславом воевали, зараз сидим в городах своих и зубы точим.

– Не гневайся, князь! – сказал Дионисий. – Мне это ведомо. А молвил я к тому, что от Киева до Белгорода ближе, чем от Турова, а руки у Великого князя длинные. О том всей Руси известно.

«Ловок!» – подумал Святослав.

– Чем насолил Некрас владыке Туровскому?

– Безбожник!

– Дела церковные! – сказал Святослав. – Поганых по лесам – тьма, всех не переловишь.

– Не ведаешь ты, княже… – Дионисий поерзал на табурете, устраиваясь поудобнее. Под напором тучного тела табурет скрипнул.

– Что-то ведаю, – усмехнулся князь. – Служил Некрас у Глеба Туровского, но вышла у него свада с князем из-за смока…

– Богомерзкое чудище! – вскричал Дионисий, вздымая посох.

– Чем смок бога прогневил?

– Не бога, а слугу его! Некрас чудище в реке купал, весь Туров глядеть сбежался. Я тож подъехал: надлежит пастырю доброму знать, чем стадо его занято. Верхами был. Люд расступился, меня к берегу пропуская. Смок, завидев слугу божьего, закричал на него по-диавольски. Кобылка моя спужалась, взбрыкнула, и епископ туровский пал в грязь. На глазах всего Турова!

Святослав еле сдержал усмешку.

– Седмицу после того я лежал, – продолжил Дионисий. – Бог миловал, спас слугу своего: ничего не сломал и нутра не отбил. Восстав с одра, я призвал Некраса и велел ему смока, отродье диавольское, убить.

– Убил?

– Отказался. Сказал, что все живое на земле сотворено Господом. Коли Господь посчитал бы, что смоки от диавола, то их бы и не было. Сказал, что винить надо не смока, а кобылку: кони, бывает, зайца пугаются и седоков сбрасывают, но зайца диавольским отродьем никто не считает.

– Умен.