Дневник благодарности - Наталья Куценко

— Ты сказал, что Даша видела смерть друга и это был несчастный случай. Поэтому к ней подобные видения и приходят?

— Да. Думаю так. Возможно, она считает себя виноватой за то, что никак не смогла на это повлиять. И на то, что она видит — она тоже повлиять не может. Мне кажется, тут вполне прослеживается параллель.

Я ловлю чуть не сорвавшийся вопрос — «А ты?». Да, он сейчас наверняка его услышит, но пока я молчу у него есть право на него не отвечать, просто не обратить внимание. Да и дело даже не в этом. Мне почему-то страшно задать такой же вопрос себе.

— Я… как-то думал, что все было бы… проще, — говорит Костя, будто подбирая каждое слово. — Проще было бы — знать о чем думает человек. Но как видишь… Это совершенно не так, — он устало улыбается, одним щелчком забрасывая недокуренную сигарету в бассейн.

Мне хочется немедленно сказать, что я никогда не хотел подобного — чувствовать других, и уж тем более себя, но я глотаю эти слова. И так понятно, что это вранье.

— Но, если это так, просто воплощение наших желаний, спокойствия это не принесло.

— Прям как в историях про джиннов, — говорю я. — Или про сделки с демоном, когда любое желание обращается против тебя?

— Хм, ну да, — Костя кивает. — Как-то так.

Он прав, во всяком случае то, что говорит он, я чувствую, даже если и не во всем. Только вот, где бы найти того джинна, который забрал бы все это назад? Почему, даже понимая причину, он так и не избавился от этого бесполезного дара? Значит, недостаточно просто перехотеть. Недостаточно — просто взять и забрать свое желание обратно.

— Если ты прав, а это очень похоже на правду, как тогда избавиться от этого?

— Не знаю.

— И что тогда делать?

— Что делать… Может, жить? — он чуть заметно улыбается.

— И ждать пока само пройдет? — я хмыкаю. — Как простуда?

— Ну, по крайней мере, ничего лучшего я пока не придумал, — он пожимает плечами. — Может, действительно, просто нужно время.

— Сколько ты уже здесь? Три года? Это я к тому, что мне тут столько же сидеть?

— Ну почему, пока тебе нет 18-ти может и да, а потом… Я тут по собственной воле. Мои способности плохо подходят для социума. Даша иногда выезжает, как видишь, Влад так вообще может месяцами не появляться, да и ты тоже, может, освоишься. Научишься абстрагироваться и все.

— Может, — мне почему-то не очень-то в это верится.

Телефон Кости не мог зазвонить в более неподходящий момент. Он берет трубку, мне не слышно, что там говорят, но он только говорит короткое «Да, сейчас» и встает.

— Мне надо идти.

Когда его фигура скрывается за кустарниками, я все же прикуриваю уже порядком измятую сигарету.

Просто жить? Продолжать плыть по течению, значит…

***

На следующий день с моих ладоней наконец снимают бинты. Большая часть ссадин затянулась и покрылась коркой. Только пару самых глубоких мне залепляют пластырем. Колено тоже уже почти не болит.

— Надеюсь, ты свой лимит ранений в этом году исчерпал? — спрашивает Костя, бросая взгляд на мои руки, когда я сажусь за стол на завтраке. Я только хмыкаю.

Мы уже заканчиваем завтракать когда к нам подходит Димка, а за ним идет девочка, выше Димки на полголовы, с каштановыми вьющимися волосами, стянутыми в тугой хвост.

— Привет. Идем гитару смотреть?

— Ага, — мне тоже не терпится посмотреть, как там наша пострадавшая. Я бросаю короткий взгляд на девочку.

— Это Женя, — представляет ее мне Димка. — А это Клим, ну я рассказывал, — говорит он, уже оборачиваясь к ней. Интересно, что он обо мне рассказывал?

Климов невозмутимо допивает чай, прекрасно видя, что мы ждем его.

Золотистая пыль вылетает из-под крохотного рубанка, дядя Миша аккуратно снимает стружку, пока планка не ровняется с корпусом. Мы с Димкой и Женей заглядываем ему через плечо, а Климов стоит в стороне, прислонившись к стене. Вообще, он мог с нами и не ходить, но, наверное, ему тоже интересно. Когда планка идеально выровнена, дядя Миша еще и зашкуривает ее и немного снимает лак рядом, разглядывая едва заметный зазор; то, что там была щель, можно понять только по отличающемуся рисунку древесных прожилок. Потом все это покрывается лаком и опять остается сохнуть.

— Вообще, по-хорошему надо бы весь лак снять, — говорит завхоз, — но у меня инструмента нет, а вручную долго очень и неаккуратно будет.

— Ничего, — Димка так низко склоняется над гитарой, что мне кажется, что он вот-вот влезет носом в свежий лак, а Женя только аккуратно проводит пальчиком по грифу, поднимает на меня глаза, но тут же отворачивается, заметив, что я тоже ее разглядываю.

Когда ребята уходят, мы с Климовым снова остаемся наедине.

— А что у Жени? — спрашиваю я.

— В смысле?

— Ну что за способность?

— Не знаю. Она приехала за пару недель до тебя. И я так и не слышал от нее ни единого слова.

— Ну тебе ведь это не обязательно.

— Ха, — он усмехается, проходя вперед. — Ты держишься в стороне ото всех, так что не знаешь, какие обо мне истории придумывают. То меня оборотнем считали, ну из-за мигреней, то из-за моей способности — вампиром. Я вообще не очень лажу с детьми. Меня, разве что, несколько ребят вообще не боятся, как Дима, например.

Я не могу сдержать улыбку, вспоминая, что сам в первый раз подумал, что он какой-то демон. Мы опять выходим на улицу, здесь еще прохладно, но солнце уже пробивается сквозь легкую дымку.

— Это что-то вроде такой игры, — продолжает Костя. — Они знают, что я могу читать мысли и начинают думать при мне специально о всякой ерунде. А кто-то, наоборот, боится и только и думает, как бы я не прочел его мысли. Вот Женя боится — это я сразу понял. Когда она меня увидела в первый раз, я ей кого-то напомнил из детдома, я полагаю. Но ты ей понравился, — Костя вдруг оглядывается, хитро улыбаясь. — Она подумала, что ты симпатичный.

— Пф, и не стыдно тебе? — смущаюсь я.

— Ты сам спросил.

Мы опять молчим какое-то время.

— У меня до обеда есть пара часов, — говорит Костя. — Если хочешь, можем пройтись.

— Боишься, что если оставишь меня одного, я опять сбегу?

— Ага. Как лучше, чтобы я за тобой присмотрел или жучок на тебя повесить?

— А у тебя есть?

Мы обходим корпус кругом, но как-то неосознанно все равно опять сворачиваем к пустому бассейну.

— Я смотрю, тебе здесь понравилось, — замечает Костя, занимая то же место, что и вчера.

— Ага, — я сажусь на бортик, только на этот раз рядом со столбом, опираясь на него спиной. — Мне всегда нравились такие заброшенные места.

— М?

— Ну знаешь, недостроенные здания всякие, такое…

— Рядом с моим домом такого не было. А если и было, то все закрывали заборами и была охрана с собаками.

— А ты откуда вообще?

— Из Кенигсберга, то есть Калининграда.

— Ого… Далеко.

— Правда, мы потом перебрались в столицу.

— Круто…

— Да ничего крутого. Тут гораздо лучше. А ты что, все детство по пустырям лазил?

— Ну не все детство, — я улыбаюсь. — Когда в центре города жили, там такого не было, да и… В общем, все по-другому было. А потом мы переехали на окраину, я пошел в другую школу и там уже познакомился с ребятами из старших классов. Они меня как-то пригласили… Знаешь, недалеко от реки было такое здание, этажей девять. Пустая бетонная коробка, с торчащими отовсюду арматуринами, заваленная мусором, среди которого даже шприцы встречались. Со стенами, изрисованными граффити,