Оборотень в погонах - Андрей Уланов

– И не попадайся мне сегодня на глаза! – закончил Свет Никитич, налившись дурной кровью так, что я всерьез испугался за его здоровье. – Марш отсюда! Если ты не найдешь этого придурочного киллера до понедельника, я скормлю тебя районным упырям, потому что больше от тебя все равно нет никакого проку!

Я выскочил за дверь, не дожидаясь второго приглашения, и привалился к притолоке. После учиненного мне Свет Никитичем разноса поджилки мои дрожали, а колени подкашивались, и отнюдь не из-за угрозы пойти гулям на корм. Умеет все-таки наш начальник вселить в прошедших огонь и воду благочинских страх божий.

А еще хуже мне сделалось, когда я заметил, что мои коллеги, вместо того, чтобы заниматься активной следственной деятельностью, толпятся вокруг стола, выделенного на двоих Смазлику и Печенкину, и мерзко хихикают, по-мышиному шурша глянцевой бумагой.

– Ну что, Валя? – подозрительно-ласково поинтересовался Досифей Малинкин. – Как результаты?

– Не мешай! – одернул его кирлиамант Дивич, близоруко щурясь. Очков он не носил – все равно большую часть рабочего времени он воспринимал мир исключительно вторым зрением. – Гигант мысли думает.

– Мгм, – поддержал Смазлик – хорошо еще, что он, а не Печенкин. Вообще-то занимать стол была очередь последнего, но наш штатный сын аспида и гиены умотал на место очередного происшествия, и на его стуле восседал гнусно ухмыляющийся гоблин. То, что ухмыляться иначе соплеменники Смазлика не способны, меня утешало слабо. – Правда. Думает. Как может.

– Валь, а кто это тебя так? – внес свою лепту Хавалов (его участок, само собой, соединили с нашим), тыча толстым пальцем в сторону моей сине-лиловой скулы. – Бандитская пуля?

– Да ну вас! – возмутилась Китана. – Идиоты. Не видите – на человеке лица нет. Валь! – Она обернулась ко мне. – Никитич после тебя сильно не в духе, или можно зайти?

Я попытался отлепиться от косяка.

– Я бы, – выдавилось у меня, – не советовал.

Китана покачала головой.

– Отдайте журнал! – цыкнула она на коллег, продолжавших бесцеремонно глумиться над последствиями моего позавчерашнего безрассудства. – Не для вас покупала.

– Погоди. – Я все же доковылял до стола и оперся о него, бесцеремонно отпихнув Малинкина. Стол возмущенно заскрипел, а Дося – фыркнул. – Дай хоть гляну, на что это похоже.

В кабинете у Свет Никитича я разглядел только два слова в заголовке – «невидимка» и «полиция», и то потому, что напечатаны они были карминно-красными буквами в ладонь высотой.

Я ожидал худшего, и здорово промахнулся. Мне в голову прийти не могло, что может быть так плохо. Хельга Аведрис поработала на «отлично» – сама ли, а то подключив штатного архивариуса, сказать трудно, но ей удалось художественно иллюстрировать статью симпатографиями со всех мест, где Невидимка оставлял свои подписи. А венчала эту пирамиду смертоубийств моя физиономия, зарисованная чьим-то борзым пером в тот момент, когда я серьезно делился важными материалами с проклятой газетершей. Заголовок же полностью выглядел так: «Невидимка будет пойман! сулится полиция».

Я решил, что ненавижу гномов.

– Да, Валя, – почти сочувственно проговорил Смазлик, оглядывая попеременно то меня, то журнал, то притихшую в ожидании кучку коллег. – Ну ты попал!!

– Ангелы вы мои… – процедил я, сворачивая ненавистный журнал в трубочку и вручая Китане на манер букета. – Падшие!

Слухи, как известно, распространяются быстрее звука. Но Коля Иванников был уже наслышан о моем позоре не поэтому – просто его столик притулился в дальнем углу того же крольчатника. Только врожденная серьезность мешала ему поплясать на костях проштрафившегося товарища.

– Ну ты, Валя, загнул – к концу недели! – пробасил он вместо приветствия. – Нам бы к концу недели все протоколы восстановить, и то, если без выходных. А сверхурочку кто оплачивать будет? Буджеть? – Заморское словечко он всегда выговаривал с сильным рязанским акцентом. – От него дождешься.

– А твои орлы уже взялись за это дело? – с надеждой поинтересовался я.

Коля кивнул.

– Ежели хочешь, присоединяйся, – предложил он безо всякой надежды в голосе. В конце концов, положение следователя по особо грешным имеет свои преимущества – никто не ждет, что я брошу все дела и примусь заново обходить все квартиры в парамоновском доме. Разве что в восемнадцатую заглянуть…

Я отогнал от себя сладостные видения, в которых мое знакомство с барышней Валевич-младшей становилось куда более близким и тесным, чем можно ожидать, и мне стало совсем тоскливо.

– А что толку? – отмахнулся я. – Все равно дневника не восстановишь.

– Какого дневника? – удивился Коля.

Поглощенный приступом саможалости, я едва не пропустил его слова мимо ушей.

– Что значит – какого? – вырвалось у меня, когда Коля уже вернулся к груде документов, грозившей обрушить стол – порченый, судя по виду, еще водами всемирного потопа. – А по описи…

Я дернулся было к своему рабочему месту, и тут же сообразил, что опись, как и все бумаги по делу Парамонова, сгорела.

– А что – опись? – пробурчал Коля. – Я и так с той квартиры каждую бумажку помню. Не было там никакого дневника.

– Тайного, – уточнил я. – Замаскированного…

Язык мой сам собой завязался морским узлом. Замаскированный под Евангелие блокнот легко мог ускользнуть от благочинских аргусов и церберов. Память у Коли действительно отменная. Если он не помнит о дневнике – его не было среди собранных улик…

А это значит, что последние записи, находки, наметки для статей Парамоши так и лежат у него на квартире, за чарным ограждением.

– Подожди меня! – крикнул я, и выбежал из комнаты, провожаемый дюжиной недоуменных взглядов.

Само собой, пока я волком выгрызал бюрократизм – разрешение на снятие печати, разрешение на наложение печати, расписаться в журнале регистрации, расписаться за выданную печать… – Коля уже умотал «на объект», то есть на пожарище на месте нашего райотдела. Я подумал было прихватить с собой кого-нибудь чином помладше, но махнул рукой – что, один не справлюсь? – и, запихав заранее все потребные бланки в любимую папочку, помчался к ближайшему порталу, что на Таганской площади.