Первый меч Бургундии - Александр Зорич

- Выкладывай.

Карл знал: являться в Дижон из Италии для того, чтобы предложить ему пропустить по стаканчику или чтобы заклинать на кофейной гуще победу, которая Никколо до заднего места, флорентиец не станет.

- Выкладываю. Вкратце так. У меня есть артиллерия, у тебя есть в ней потребность.

- Ну, знаешь, у меня тоже есть артиллерия! Навалом, - вставил Карл.

- У тебя не такая. Твоя неповоротливая, медленная, тяжелая, - авторитетно заявил Никколо.

- А твоя, конечно, имеет ноги, в обслуге не нуждается, сама наводится на цель и никогда не мажет, - не удержался Карл.

- Тепло, Карл. Тепло. Она втрое легче твоей, она куда надежней и прицельней бьет. Хочешь посмотреть?

- Ну, допустим, хочу, - неопределенно заметил Карл, с трепетом скопидома оценивая, какую цену заломит за свою диковину Никколо.

5

Смотр самого актуального из достижений итальянской инженерной мысли проходил довольно сумбурно. С Карлом увязалась маленькая Мэри, которую мэтр Никколо подкупил припасенным специально для неё и врученным тут же киндерсюрпризом, а с Никколо не то чтобы увязались, но были ещё трое его безымянных соотечественников, незаменимые в деле демонстрации орудия.

Никколо не преувеличивал - образец был легок, внушителен и не лишен той специфической элегантности оружия, которая возбуждает военных историков, вдохновляет батальных живописцев и будоражит мальчиков. Образец легко передвигался по полю бранной сечи на конной тяге и мог сеять смерть с любой произвольно выбранной позиции. Карлу отчего-то вспомнились ассирийские колесницы, хотя в полурабочем состоянии никколова машина смерти больше напоминала тачанку.

- Мне сильно нравится, папа, - заявила Мэри, когда трое ассистентов проделали блистательную череду артиллерийских манипуляций, аналогичных классическому "занять огневую позицию - оружие к бою - целься - огонь!", увенчавшуюся рокочущим "пух-х-х".

Карл, который в отличие от Мэри уже не раз видел такую цацу за работой, был впечатлен другим. Спустя минуту после "пух-х", в агрегат, ещё окутанный дымком, была впряжена четверка коней, троица образцово-показательных артиллеристов с прытью джигитов конного цирка вскочила на козлы и тот, что был за кучера, щелкнул бичом.

Образец двинулся по полю. Быстро преодолев сто шагов, он вновь остановился, артиллеристы спешились, проделали весь трюк повторно и снова было "пух-х". Они стояли на холме с подветренной стороны, поэтому почти не воняло порохом. Умиленный Никколо взирал на репетицию большой войнушки, сложив руки на груди.

- Ты что, сам это изобрел? - поинтересовался Карл.

- Что ты, я этим не занимаюсь. Я, можно сказать, всего лишь скромный меценат. Идейки ваши - денежки наши.

"В конечном итоге всё-таки наши", - смолчал Карл, следя за смертоносной квадригой. Он уже мысленно купил. Но ещё не знал где изыскать источник финансирования. "Пух-х".

- Лошадки, наверное, уже глухие, - заметила сердобольная Мэри.

6

- И сколько у тебя таких? - спросил Карл после сытного обеда.

- Сорок четыре вместе с этой.

- И что, все в Дижоне?

- Ага, тут. В сене зарыты, возле конюшен, - Никколо был невозмутим как всегда.

- А если серьезно?

- А если серьезно, то не скажу. Если ты купишь, они будут здесь менее, чем через две недели.

- Купишь, не купишь... не знаю, - признался Карл в некотором смущении. - Вроде бы и денег много, но трат ещё больше. Короче говоря, думаю, ты догадываешься, что заплатить тебе с пресловутой бургундской щедростью у меня сейчас не получится.

Ему очень не нравилось говорить такие вещи. Он не привык говорить такие вещи. Не привык торговаться, как не привык христарадничать и мыть за собой посуду. Он бы с удовольствием вообще не имел представлений о достоинстве монет. Но, странное дело, Никколо не выказал разочарования.

- Знаешь, возжелай я пресловутой бургундской щедрости, я бы направился со своими куколками к Турке или к венецианскому дожу. Столько, сколько они, ты даже в лучшие времена мне не заплатил бы.

- Благодарю, - буркнул Карл.

- Пока не за что. Понимаешь, мне хочется продать это именно тебе, но не потому, что ты такой хороший. Хотя и поэтому тоже, - поправил себя Никколо. - Здесь есть четыре причины. Первая: ты меня не обманешь и не казнишь с целью пресечения шашней с конкурентами. Вторая: мне очень не нравится господин Людовик, хотя я по жизни не переборчив. Только не смейся, но это дело чести. Третья: это будет превосходная реклама - после того, как ты разнесешь на мясной фарш и металлический лом французскую армию, заключать сделки с недоверчивыми восточными варварами будет куда проще. А четвертую я приберегу на закуску.

Короче говоря, Никколо был честен и прост, как уголовный кодекс древней Иудеи и, вдобавок, расположен к Карлу словно родная бабушка. Таких людей Карл любил.

Они ударили по рукам. Было решено, что завтра утром Никколо отправится за остальными куколками, затем вернется и будет самолично надзирать за артиллерией во время кампании. Таково было желание самого Никколо. Карл не возражал - вдруг эти пушки-балерины поразорвет от натуги после первого же залпа. Так хоть будет с кого спросить. И ещё ему было приятно, что рядом с ним будет человек, по-своему неравнодушный к Людовику.

7

- Послушай, Никколо, а как поживает твой брат, я имею в виду Франческо? Ты что-то говорил, что он... посвятил себя изящной словесности? - с искренним интересом спросил Карл ранним утром следующего дня. Оба были верхом. Карл провожал Никколо до городских ворот. Совершал утренний променад. Отчего-то последние полгода ему было трудно долежать в постели не то что до полудня, как в молодости, но даже до заутрени.

С тех давних времен пожара в бане им.Филиппа Храброго Карл больше не встречал Франческо. В то время как с Никколо судьба сводила его не менее дюжины раз. Краем уха он, правда, слышал, что Франческо ушел с государственной службы и начал графоманить терцинами. Но, может, то говорили не о нем.

- Франческо? Поживает лучше всех. Он уже давно ничего не пишет, кроме писем мне. Говорит, что ему претит эпигонство. Я в этом не разбираюсь, может и в самом деле эпигонство, - спокойно отвечал Никколо. - Он, знаешь, принял постриг. Я его года четыре не видел. Он в Монте-Кассино.

- Это монастырь? - в области монашеского делания Карл был традиционно, настойчиво дремуч. Сказалась набожность мамы Изабеллы. Правда, после её смерти эта дремучесть стала всё чаще давать течь.

- Ну да.

- Выходит, ты его совсем не навещаешь?

Никколо зажмурился, отвалился на заднюю седельную луку и заразительно расхохотался. Карл давно заметил, что так легко переходить от олимпийского спокойствия к шипучему, газированному веселью умеют только жители солнечных, апельсиновых краев.